На Амуре

На Амуре

Рисунок Владислава Цапа

(Продолжение. Начало в № 12)

На Амуре

К Либесу же Йосиф Партман подъехал, чтобы узнать и о его намерениях относительно работы. Там, у стога, люди ему объявили: не будет, мол,  нормальной кормежки – вот эти последние копны в стог уложим и все, баста, никакой тебе работы… Либес, услышав сейчас об этом от Партмана, только плечами пожал: я-то, дескать, тут причем? Я про все то, как говорят, ни сном, ни духом… Сам же видишь, товарищ председатель, работаю. А иначе для чего и зачем я здесь? И словно решив окончательно убедить Партмана в собственной правоте, тронул косилку с места, поторопив лошадей щелчком кнута. Об одном только с тревогой думал в эти минуты Йойна: в той бригаде же его Цалька. Как он-то там себя ведет?..

Не успел Либес сделать со своей косилкой очередной круг, как перед ним, будто из травы вынырнув, выросла фигура всадника – полевого бригадира. Злой нынче бригадир, ругается бригадир, обеими руками Либесу машет – знак стоять подает. Либес вожжи на себя тянет: в чем дело? что случилось?

– Все, слышь, паря! Сёдни уж лошадок не томи. Распрягай их. Тут пушшай и попасутся.

– А что случилось?

– Дак чё случилось? Пошабашили ваши. Мясо им, кричат, подавай.

Йойна бросает взгляд в сторону незавершенного стога, где только что работали люди. Там за исключением двух-трех человек – никого, а из кучек сена и просто из земли вкривь и вкось торчат черни брошенных грабель и вил. Будто и не было на этом самом месте всего того, с чего так по-боевому начинался здесь блистающий ярким солнцем июльский день…

Выпрягая лошадей, Йойна не переставал думать о Цальке. Там, возле стога, – он это сам сейчас увидел, – его точно нет…

5

Изрядно уставший и злой Йойна домой не просто спешил, а чуть ли не бежал. Но уже перед домом, прежде чем открыть калитку, остановился: «Нет-нет! – подумал. – Крик тут делу не помощник. Надо бы как-то спокойно…».

В комнате с плотно занавешенными окнами, разметавшись на постели, мирно посапывая, спал Цалька. Мельком заглянув в полутемную комнату, Йойна с притворным удивлением окликнул жену:

– Кто это спит? Рохэ? – и с поддельным же испугом продолжил: – Господи, что это с ней? Или заболела, бедняжка?

– Какая тебе Рохэ и кто там у тебя заболел?! – отозвалась жена. – Рахилечка, пусть она мне будет здорова, еще с вечера уехала на эту… Как ее? На заимку. Там и заночевала. А вчера рубаху привозила домой постирать. Тракториста одного рубаху. Хороший парень, говорит. С головой человек, Рохл рассказывала. Он на квартиру к нам просится. Может, уже пустим?

Йойна отмахнулся: ему сейчас не до того, чтобы майсы про трактористов слушать, за дочку у них тоже все было не раз говорено-переговорено, а вот Цалька… Не ожидал, ну никак не ожидал он от парня такого. Тем более, что… В общем, в семье Либесов как-то так  сложилось, что глава семейства всегда проявлял больше заботы о  младшем сыне Цалике. Нет, другим детям Йойны – и старшему Лейбе,  погодку Цальки, и дочке Рохл – на невнимание отца было бы грех жаловаться, но вот поди ж ты: Цалик у отца смалочку в любимчиках ходил. И хотя семье Либесов до самого отъезда сюда, на Амур, выбиться из нужды все так и не удавалось, Цалик рос здоровеньким, рос на удивление быстро и сейчас ему – статному, крепко сбитому, краснощекому пареньку – никак не дашь его четырнадцати. Хотя у  Йойны навряд ли изгладится в памяти то трудное время, в которое им с супругой пришлось детей растить. Рохл та часто болела и в свои десять выглядела этаким недокормышем не старше семи-восьми лет. Лейба, рано отданный в ученики к местечковому ковалю, с раннего утра и до сумерек пропадал в кузне и, кажется, сполна перенял манеры своего нелюдимого и вечно хмурого мастера-наставника. Так что отцу его подручного как-то не доводилось  слышать добрых слов от старшего, не по возрасту серьезного сына.

Ну да ладно. Все это уже в прошлом. Но вот до такого-то как оно могло дойти? Над этим вопросом сейчас ломал голову Йойна Либес, вконец расстроенный необъяснимым и, по его мнению прямо-таки позорным поступком любимого сына, его Цалика-Цальки. Вот он. Спит себе… И что тут делать? И как тут  ему, старому еврею, всю свою жизнь трудившемуся до соленого пота, даже понять такое можно? Йойна ищет и не находит слов, чтобы выразить совсем непростые чувства, переполняющие его в эти минуты. Но нет-нет, надо взять себя в руки…

– Благодать-то какая! – вдруг произносит Йойна громко, молитвенно воздев перед собою открытые ладони. – Все, что нам  надо было, таки уже сделано. И сено наше в стогах, и хлеб в амбарах себе лежит.

Очнувшись ото сна, Цалька открывает глаза и недоуменно смотрит на отца. Тот уже совсем в другом тоне, но также нараспев продолжает:

– А я-то все думаю, что же у нас за праздник нынче такой.

– Вот кто хочет, тот пусть и работает, – окончательно придя в себя, недовольно бурчит Цалька.

– А кто у нас работать уже не хочет, хотел бы я знать? Лейба хочет, Рохл хочет, отец твой тоже… А вот ваша милость когда же за работу взяться пожелает? Вы уж будьте любезны сообщить нам об этом. Может, тогда и мы к вам присоединимся, а?

Сделав шаг от кровати, Йойна срывает с окна закрывавшую его мешковину, и в красноватом сиянии предзакатного солнца взору открывается поле пшеницы, которая обещает нынче колхозу добрый урожай.

– Мне что? Мне надо тебе что-то рассказывать? Или ты сам не знаешь, какой из голодного работник?.. Уеду я отсюда… Кроме твоего этого  Биро-Биджана на земле и получше места есть…

До этого Йойна, хотя и не без усилий, еще держал себя в руках, но стоило ему услышать от сына это «уеду», как он буквально вскипел. С задрожавшей бородой, жестикулируя крепко сжатыми кулаками, Либес громко и горячо, словно выступая с трибуны, заговорил:

– На кого ты работаешь, Цаля? На кого работаешь ты, спрашиваю я здесь тебя? Мы все тут работаем на себя и только на себя, отвечаю тебе. Все и каждый из нас. И трудимся мы для того, чтобы хорошо питаться и хорошо жить. Мало делает для нас Партман? Может, и так. Но ведь он, ты только посмотри, бьется, как та рыба на песке. А ты? А ты – и в такой день! – лежишь…

Цалик отрешенно смотрит в потолок и молчит.

– Вставай, Цалик, и отправляйся на стан! – уже не просит, а требует Йойна. – И не смотри на этих… На этих плохих товарищей, хочу я сказать. Давай подымайся, сын!

Но Цалик и не думает вставать.

– Вставай, прошу тебя еще раз! – повторяет Йойна и в голосе его отчетливо звучит угрожающая нотка.

– Не встану и никуда не пойду!

– Ну если ты уже так… – теряет наконец остатки терпения Йойна. – А вот так ты не хочешь? – с глухим рычанием сорвав с себя ремень, заносит он его над постелью. Ловко перехватив ремень, Цалик вырывает его из руки отца, отбрасывает в угол и тут же, не успев уклониться, получает пару увесистых оплеух. Парень, однако ж, просто так сдаваться не желает. Завязывается настоящая потасовка, прекратившаяся только с появлением на сцене услышавшей крики и грохот падающих табуреток хозяйки дома.

6

Охриплостью голоса Иосиф Партман страдает с того дня, когда в одной из схваток с белокитайцами под городом Фугдином был ранен в шею. К счастью, ранен легко. Но теперь, когда ему приходится много разговаривать (а это время с весны до осени, когда на селе, как говорят, горячая пора), голос у Партмана садится навовсе. А после того, что недавно случилось на колхозном сенокосе (ну прям как нарочно), председателю впору шепотом да знаками с людьми объясняться. Правда, когда он объезжает колхозные поля, говорить ему нужды нет. Хотя сказать Иосифу тут есть что. Вон ведь какие вызрели хлеба – сердце радуется! Только вот сердце-то радуется, а с лица председателя не сходит печать озабоченности. Оттого он и едет сейчас краем пшеничного поля по дороге, которая ведет от села прямиком к пограничной заставе. Едет в надежде одолжить у военных рыбы. Те ему, Партману, конечно, не откажут и выручат. «Выручить-то они выручат, – думает он. – Но надолго ль той рыбы хватит? Хорошо, если на неделю, а потом что?»

(Продолжение следует)                                         

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *