На Амуре

На Амуре

(Продолжение. Начало в №12)

На Амуре

…Возвращаясь от пограничников, Партман поторапливает лошадь. По песчаному проселку таратайка катится легко, бесшумно и, откинувшись на плетеную из ивовых прутьев спинку повозки, можно даже немножко подремать. Правда, саврасый при этом тут же сбавляет ход, что заставляет седока очнуться и тут же вспомнить о делах неотложных. «Через пару дней, как договорено, надо будет кого-нибудь на заставу за рыбой обязательно отправить, – думает председатель. –  Сейчас вон через тот заливчик проехать еще можно, а там денек, и… Амур-то прибывать начал. Оно хоть и мало-помалу, а, смотри, вон те вербы уже в воде купаются». И хорошо, опять же думает Партман, что на заставе он не стал никому про «забастовку» в колхозе рассказывать. «Хотя… Да нет… Как-нибудь уж сами со всем этим разберемся. Так или иначе, выход в любом случае найдем», – решительно заключает он…

Подъехав к дому, Партман передал лошадь с тележкой-двуколкой поджидавшему его конюху Шлойме (рослому мужчине, который тогда, на стане, одернул не в меру расходившегося одессита) и попросил его по-быстрому созвать к нему колхозников из тех, на кого он, председатель, всегда может положиться: Пейсаховича, Завла  Лифшица, бригадира полевода, Бузи, двух трактористов (один из которых смуглый, коротко стриженый паренек, похожий на цыгана, накануне отдавал дочке Йойны рубаху выстирать). В числе прочих Партман попросил конюха пригласить на разговор одессита и быть на совете самому посыльному. Когда чуть ли не через час, как все уже были в сборе, к дому председателя неспешной походкой «подтянулся» и одессит. Все пришедшие  разместились в передней на длинной скамье вдоль стены, только наш «черноморец» занял единственный в комнате стул и, небрежно закинув ногу за ногу, обвел присутствующих пренебрежительно-вопросительным взглядом: об чем-де тут ваше толковище будет, граждане?

– И сколько же нам надо было тебя ждать, уважаемый? – первым заговорил Партман. – Или еще целый час?

– Спал я… Чего тут? А как выспался, так сразу и пришел. И о чем, мине очень это интересно, еще желает узнать гражданин начальник? – с усмешкой глядя в упор на Партмана, отвечал на его вопрос одессит.

– А вот скажи-ка нам, парень, начистоту – ты видишь, тут все свои, – чем ты недоволен, какие у тебя к нам требования и чего ты хочешь?

– Я-то?.. А покурить сейчас хочу. Дашь папироску? Хотя нет. У меня вроде и свои есть. Могу угостить, – разминая в пальцах папиросу, с  издевкой заявляет председателю одессит.

Партман, не ожидавший такого продолжения разговора, вскакивает с места со сжатыми кулаками, кажется, готовый наброситься на наглеца, с хрипом выдавливает из себя что-то неразборчивое.

– Ты небось думаешь, мы тут шутки шутить с тобой будем? – пытается укоротить одессита Бузи. – Угомонись ты уже! Или ты надеешься, что здесь с тобой и дальше будут… «церемонничать»? – и, возвысив голос до крика, с угрозой чеканит: – Тебя последний раз спрашивают: «Чего ты от нас  хочешь?».

Одессит, кажется, осознав, что положение складывается не в его пользу, вскакивает со стула, с кривой ухмылкой  отвешивает собравшимся шутовской поклон и делает широкий шаг к выходу. Но именно в эти секунды в дверях неожиданно вырастает Йойна Либес и, сам того не желая,  преграждает одесситу дорогу. По расстроенному – нет, скорее, сердитому – выражению лица Йойны можно легко понять, что он еще не отошел от скандальной стычки с сыном, и когда его – пусть и непреднамеренно – буквально отбросил с порога «встречный» одессит, Либес, в свою очередь, шагнул к нему со словами «Ты что, сопляк, поиграться со мной решил?!» и, утвердившись на выходе, не дал одесситу беспрепятственно выскользнуть на крыльцо. Тот на какое-то мгновение даже растерялся от этого, но только на мгновение. И вот уже в падении больно ударившись головой о косяк, сбитый с ног Йойна лежит в дверях на спине. Все с криками вскакивают со своих мест, скамейка с грохотом опрокидывается, начинается суматоха. Люди, толкаясь в проходе, покидают «зал» так и не состоявшегося собрания. А одессит, сообразив, что дело принимает совсем уж нежелательный для него оборот, обещая всех тут порешить, с треском выламывает из изгороди жердину…

7

Весть о том, что одессита препроводили на заставу, быстро облетела колхоз. И как это всегда бывает в таких случаях, от людей приходится слышать разное: одни утверждают, что этот парень из Одессы такой, что хуже некуда, и заслуживает за свои выходки самого сурового наказания, другие высказывать свое мнение о скандальном случае с одесситом воздерживаются: дескать, не нам тут судить – нехай с ним господь бог разбирается. А под вечер у председательского дома опять собрались люди, на этот раз – уже все колхозники. На никем не объявленное собрание не явился только Либес. Кто-то сказал, что Йойна с разбитой головой теперь и с постели подняться не может, хотя на самом-то деле он в это время разыскивал одну из своих лошадей, оставленных им накануне неподалеку от сенокосного стана.

…Первым слово перед собравшимися берет Лифшиц. Говорит он хотя и громко, но, как всегда, сильно шепелявит и слова  вылетают у него изо рта вместе с брызгами слюны:

– Товарищи, товарищи, ну что тут говорить и о чем я вам сейчас хочу сказать? Если человек работает и хорошо работает, ему таки надо кушать, и кушать тоже хорошо. Так что нам надо будет думать насчет заколоть или бычка, или чушку… Ну вот что мне делать, если я есть хочу? Я человек, который любит работу, а без еды я, вы сами понимаете, работник буду совсем никакой.

– Кто еще хочет что-то сказать? У кого еще будут какие предложения? – с натужным хрипом выдавливает из себя Партман. – Вы учтите и то, что в это время года народ в селах всегда неважно питается. Хоть где. И в нашем колхозе оно тоже так. У меня и у самого на столе… (тут Партман закашлялся).

– …огурцы с хлебом, – кто-то закончил за него фразу.

– Ну да, а на следующий день – хлеб с огурцами, – продолжил председатель, – и, помолчав, добавил уже серьезно: – А что, разве не все переселенцы, можно сказать, так целый  первый год жизни в Биро-Биджане питались?

Люди стоят молча, и каждый по-своему осмысливает прозвучавшее с «трибуны», то есть с крыльца председательского дома. Кто-то задумчиво роет носком сапога песок под ногами, кто-то грызет семечки. Между тем уже смеркается, и сквозь зелень деревьев видно, как на противоположном берегу Амура высвечиваются редкие точки огоньков, а с восточной стороны горизонта, словно извещая о неизбежном уходе беспокойного дня, наплывают густеющие сумерки.

Здесь, на улице, в тени домов и деревьев, стемнело уже  совсем, и в вечернем сумраке хорошо видны разве что только лица стоящих, которые сейчас кажутся скоплением бледных пятен. Судя по всему, настроение у людей, что называется, не из лучших, и причины для этого у них имеются. Партман, однако, никому здесь сочувствовать не собирается. Он, в недавнем прошлом человек военный, твердо усвоил суровый  принцип, которым должен руководствоваться командир: «Чем больше ты будешь жалеть подчиненных, тем опасней окажется для них враг». Его собственный комполка в обиходе истолковывал это правило проще и несколько иначе: «Сегодня ты пожалел подчиненных, подумай о том, кто завтра пожалеет тебя». Нет, сельхозартель, разумеется, не воинское подразделение, но труд он везде и всюду только труд, иначе – постоянное преодоление  препятствий и сопротивление неблагоприятным обстоятельствам. «Не можешь – научим, не хочешь – заставим»… Хорошо помнит Партман и такую сержантскую заповедь. Но сейчас он хотел бы сказать своим колхозникам только одно: никто, кроме них самих,  не сможет, не сумеет и не захочет построить на этой земле достойную человеческую жизнь.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *