На Амуре

На Амуре

Рисунок Владислава Цапа

(Продолжение. Начало в №12)

На Амуре

 Слово берет Бузи и, словно продолжая мысль председателя, говорит:

– Со стороны может показаться, что мы тут агитируем вас работать. Нет! Я одного только хочу, товарищи наши дорогие. Вот стоим мы сейчас тут все вместе: я, товарищ Партман, Шлойме, Рувим… Все – колхозники. Кем мы были раньше, я даже знать не хочу. А теперь мы – коллектив. И вот так же, как сейчас мы тут все вместе стоим, мы должны и в желаниях наших тоже вместе быть.

– Верно говорит парень, – отзывается мужской голос из темноты. – Кто мы были? Босая команда. И каждый сам по себе жил.

– Так! – подхватывает эти слова Бузи. – А теперь у нас дело одно, общее. Или кто-то хочет тут со мной поспорить?

Все молчат и спорить никто не хочет. В сгустившейся темноте слышны лишь дыхание людей и едва различимый ухом шорох летучих мышей, что безбоязненно носятся над самыми головами стоящих. Хотя если вслушаться в ночь, легкий ветерок с того берега Амура временами доносит до слуха лай собак и не то протяжное пение на чужом языке, не то чей-то жалобный плач.

– А теперь давайте уже расходиться, – нарушил долгое общее молчание Бузи. – Ну что мы с вами решили? Ведь если сено – ваше же сено! – сгниет, вам своих же коров кормить будет нечем. Так или не так? А мы, значит, вместо того, чтобы самих же себя от такой беды спасать, ничего другого, кроме как бунтовать, не придумали. Или кто-то тут забыл слова «Кто не работает, тому и кушать нечего»?

– Да никто бунтовать больше не будет!

– Работать будем, только как же…

– А шо, кто-то тут всерьез думал бастовать?

– Да только что наш Амурзет будет кушать?! – громче всех прозвучал вопрос из «аудитории».

«И таки да! Что наш Амурзет кушать будет?», «Или мы тут до самого вчера эту землю потом своим не поливали?», «Как хочешь, так и живи…», «Ой, да хватит уже шуметь!», – опять зашумело собрание.

Между тем на потемневшее до черноты небо высыпали все его звезды, от реки потянуло сырой прохладой. Партман дал знак Бузи: мол, довольно уже тут дебаты разводить – завтра вставать рано…

Наутро Партман спокойно, как ни в чем не бывало, отправил всех на сенокос. Правда, за исключением Бузи.

– Слушай сюда, – сказал он ему. – На заставе мне обещали пару телег рыбы. Только на подводе сейчас через залив уже точно не проедешь. Так что бери лодку и гони к пограничникам. Только смотри, чтоб там по тебе стрельбу не открыли.

Когда Бузи ушел к реке, Партман отправился на сенокос. Там, скинув с головы фуражку и стянув в себя гимнастерку, присоединился к работающим. Поигрывая мускулатурой, Иосиф взял в руки вилы и, подхватив ими чуть ли не с  полкопны, ловко забросил сено на самую верхушку стога. Стоявший рядом конюх Шлоймэ только языком прищелкнул:

– Вот это да! Глядя на такое, прямо запеть хочется. А давайте, черт бы все побрал, и споем! Раз-два…

И люди – дружно, в несколько голосов – действительно повели мелодию всем хорошо здесь знакомой разухабистой песенки о веселом парне – местечковом ковале Йосэлэ.

Полуденное июльское солнце нещадно палит округу, удушливым зноем дышит земля. Но кто скажет, что это не самое лучшее время для заготовки сена?                                    8

Несколько суток отсидевший взаперти и вдосталь надышавшийся запахами чеснока и опиума от нескольких китайцев, задержанных при переходе ими границы, наш лихой одессит предстал перед начальником заставы.

Начальник, широкоплечий русоволосый мужчина лет тридцати пяти, сидел за столом и всем своим видом напоминал, скорее, не военного человека, а обычного служащего какой-нибудь конторы. Точнее сказать, напоминал одесситу, который как-то иначе представлял себе начальника пограничной заставы. Только ремень через плечо, поддерживающий тяжелую кобуру револьвера на боку да гимнастерка с зелеными петлицами на вороте и знаками различия на них свидетельствовали о принадлежности их обладателя к числу людей военных. На лице начальника – выражение спокойной уверенности.

– Это ты, как я понимаю, был зачинщиком бунта в еврейском колхозе? – в упор глядя на одессита, задает ему вопрос начзаставы.

– Шо вы называете этим интересным словом «бунт»? – вымученно улыбается одессит, хотя при другом слове – «зачинщик» – ему становится не по себе: присмиревшему сейчас буяну и во сне не снилось, что его переезд в Биро-Биджан может свободно обернуться, например, арестом и тюрьмой. – Что, они там уже таки бунтуют?

Начальник окидывает задержанного изучающим взглядом: его мускулистые руки, волосатую, сплошь в  татуировках грудь под порваной тельняшкой и думает: «Вот же, черт возьми! Парень здоров как бык. Ему бы теперь самое место в новом колхозе. Там как раз время жатвы подходит… Каждая пара рук на вес золота, а этот…».

– Ты отвечай на вопрос, когда тебе его задают. Понятно?

Одессит молчит. В голове у него бьются тревожные  мысли: как-то не думалось ему, что все обернется для него вот так…

В дверях показывается боец с винтовкой за спиной:

– Разрешите обратиться? Тут начальника спрашивают.

Через минуту в комнате появляется Бузи.

Запросто, как со старым знакомым, поздоровавшись с начальником заставы, Бузи передает ему записку («Это вам от товарища Партмана»).

– Иди к заведующему складом. Он знает. Сколько надо, выдаст, – коротко распорядился начальник.

Одессит, переминаясь с ноги на ногу, так и стоит перед столом, кажется, уже окончательно осознав безнадежность собственного положения. Начальник заставы определенно дал ему это понять.

Из окна хорошо виден широкий плац и марширующая по нему группа красноармейцев, дальше, за верхушками низкого ивняка взгляду открывается широкий, залитый утренним солнцем Амур. Одессит сжимает кулаки: здесь, на пограничной заставе, все, что было им пережито с начала нынешнего лета, – долгая дорога в Биро-Биджан, встреча с еврейским колхозом, жаркие дни на сенокосном лугу – все это вдруг стало для него прошлым. Прошлым на свободе.

9

Лошадь свою Йойна найти так и не смог. То ли в тот злополучный день колхозного «бунта» он в спешке забыл ее спутать, то ли пегий сам порвал путы, только все блуждания Либеса по окрестности оказались напрасными. А ведь он тогда не послушал полевого бригадира и не стал отпускать лошадей прямо там, где освободил их от упряжи. Нет, он привел лошадей на стан, задал им по доброй порции овса и только тогда отпустил… Но вот куда потом подевался Пегаш, поди знай. Рувим Пейсахович успокаивал Йойну: да отыщется, дескать, лошадка твоя, небось где-нибудь поблизости и пасется. Только разве увидишь ее в такой травище? «И какой черт увел этого пегого от самого стана? – ругается про себя Либес, не прекращая поиски даже ночью. – Добро еще, ночи стоят светлые, – хоть горох собирай». Они с Рувимом бродили по равнине, разойдясь, время от времени даже теряли друг друга в высокой траве и вынуждены были перекликаться, как где-нибудь в густом лесу. В табор они возвращались до нитки мокрые от росы, будто только что из воды выбрались, и буквально с ног валились от усталости. А вот пегий, тот точно как в воду канул… Они уже и в соседнем, корейском, колхозе побывали, и на рисовых плантациях (тоже не ближний свет) людей про лошадь расспрашивали – нет, никто ничего и никого не встречал, не видел…

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *