На Амуре

На Амуре

dom-knig.

ДОБИН Гирш Израилевич (род. в 1905 г. в мест.  Жлобин Рогачевского уезда Могилевской губ. – умер в 2001 г. в гор. Рош-ле-Цион, Израиль), прозаик.

В конце 1926 г. приехал в  Харьков, был членом  литературного кружка «Юнгер бойкланг» при газете «Юнге гвардие». С 1928 г. Добин стал печататься в еврейских периодических изданиях. В 1931 году выпустил в  Харькове  первую книгу рассказов «Арум мил» («Вокруг мельницы»). В 1932 г. переехал с семьей в  Биробиджан, где работал в редакции газеты «Биробиджанер штерн» и в областном радиокомитете. С тех пор главной темой его творчества стала жизнь еврейских переселенцев. Этой теме посвящены произведения писателя в сборниках «Бам Амур» («На Амуре», 1935 г.), «Цвишн бинштокн» («Среди ульев», 1941 г.). С марта 1940 г. писатель работал в республиканской газете «Октябер» в  Минске. Когда город оккупировали немцы, Добин был заключен в гетто. В марте 1942-го ушел в партизанский отряд, в котором сражался до освобождения  Белоруссии. Об этом его первая послевоенная книга рассказов «Ойф вайсрусишер эрд» («На белорусской земле»), вышедшая в  Москве  в 1947 г., куда Добин  переехал вскоре после окончания войны. В 1969 г. издательство  «Советский писатель» выпустило книгу Добина «Дер коех фун лебн» («Сила жизни»), куда вошли роман и рассказы, посвященные движению сопротивления в гетто и партизанскому движению в годы Великой Отечественной войны. С 1992 г. Гирш Добин проживал в Израиле.

Фото: samlib.ru

 

На Амуре

Пароход дал резкий гудок и отошел от берега. Громкий звук гудка долетел до дальних гор и через секунду-две вернулся оттуда протяжным эхом. Здесь же, на берегу, осталась стоять кучка людей с мешками, узлами и баулами. Растерянные и даже испуганные люди эти опасливо вглядывались в утренний туман, покрывший заросшую лесом возвышенность, потерявшуюся за деревьями дорогу и несколько едва различимых отсюда домиков поодаль. В утреннем тумане четко можно было разглядеть разве что набегающие на серые камни берега холодные волны. Груду этих камней сейчас можно легко принять за морду припавшего к воде какого-то гигантского фантастического чудовища. Лежит оно и, настороженное, чего-то ждет…

Первым из тех, кто только что высадился на берег, сдвинулся с места Йойна Либес, хмуроватый молчун, который, как кажется, зол в этот час на все и вся, с предельной ясностью осознав, что человек, не так давно расписывавший ему, Либесу, чуть ли не райские места на берегах Амура и роскошную жизнь в этих местах, попросту его надул.

– Цалька, Рохэ, Лейба! – громко окликнул Йойна ребятишек, уже таки успевших незаметно оторваться от группы взрослых и только что исчезнувших из виду где-то вблизи домов у дороги. На требовательный окрик Либеса не отозвался никто, а, вслушавшись, он отчетливо различил в тишине, как стучит зубами от холода пожилая женщина рядом. Свежестью – нет, даже холодом – дышит это раннее утро.

Через минуту-другую со стороны жилья до слуха стоявших донеслась звонкая перекличка детских голосов. «Вот же сорванцы! А то если что, поди-ка поищи их тут, – отлегло у Йойны от сердца. – Ну такое чужое все тут кругом!» Его, Либеса, еще в поезде, когда ехали сюда, не раз донимала одна и та же тревожная мысль: туда ли их везут? Если и правда, как пошутил кто-то, на самый край земли, то где он, этот край?.. Ведь не на километры, не на версты, а  – подумать только! – на недели счет дороге шел…

 

Сейчас он окончательно успокоился только тогда, когда увидел детей, возвращающихся из «этого леса» в сопровождении нескольких взрослых, один из которых толкал перед собой ручную тележку. Впереди всех вышагивал высокий плечистый парень в армейской гимнастерке со следами споротых петлиц.

– Я председатель колхоза Иосиф Партман, – представился он вновь прибывшим. – Доброго вам утра,  товарищи!

Нестройно ответив на приветствие, прибывшие товарищи  тут же плотно обступили главного среди встречающих.

В это самое время верховой, пастух, по виду  подросток, прогонял мимо десятка два коров, и в чистом утреннем воздухе почувствовался характерный запах коровьего стада – что-то вроде смеси запаха парного молока и свежего навоза. Ну и как тут было нашим путешественникам сразу не вспомнить о том, что им обещали там, на другом конце страны? Так что на колхозного председателя градом посыпались вопросы:

– А когда уже и нам дадут коров?

– И свинок?

– А кур тут у вас мы получим?

Партман отвечает на все эти вопросы уже заметно охрипшим голосом. Видите ли, в чем тут дело: за время своего председательства ему уже не раз и не два приходилось встречать очередную партию переселенцев и начинать беседы с ними именно с ответов на точно такие же их вопросы к нему, попутно успокаивая или даже урезонивая не в меру требовательных «пришельцев». И сейчас он прямо-таки заученными и к тому же по нескольку раз повторяемыми фразами отвечает:

– Да все вам дадут. Все вы все в свое время получите. Но сначала, дорогие товарищи, вам нужно захотеть быть здесь людьми полезными. И захотеть, и доказать это. Здесь так и только так!

– А если у меня своего хозяйства не будет, то мне тут у вас и делать нечего. Чтоб у меня хотя бы стакана молока не было… Ну уж нет! – прокричала рыжая бабенка с подвязанной щекой.

Бузи, рослый и тоже рыжеволосый паренек, ловко укладывает на тележку мешки и узлы приехавших, чему-то улыбается про себя. Бузи уже четыре месяца здесь. Бузи смотрит на любительницу молока и, стараясь говорить как можно спокойнее, произносит (хотя как бы ему хотелось выговорить ей все, что он думает о таких «хозяйственных» людях, как эта перевязанная!):

– Ладно, молочко мы все любим, а вот за что тем коровкам в кормушку положить, не все хотят голову ломать да спину гнуть.

– Оно-то так. Но чтобы под открытым небом, то есть на поле и на лугу да еще и не по часам, а по солнцу работать, кушать обязательно хорошо надо, – слышится реплика из группы встреченных.

– Ша, евреи! – подал голос Йойна Либес. – Мы ж только-только с парохода. И кто на что здесь годится, еще неизвестно. Сегодня-то чем заниматься?

 

Между тем над каемкой дальних сопок взошло и омыло свое отражение в речной воде солнце нового дня. И хотя  сельскую улицу оно еще не осветило, на ней четко видны следы босых ног, оставленные женщинами, которые только что прошли здесь на ближнее поле на прополку. От края села, где уже действует небольшая кузница, разносятся звонкие удары молота, слышные, наверное, даже на другом берегу реки.

Бузи, выкликнув по списку две-три фамилии прибывших, разводит их по колхозным хатам. Тем часом остальные оживленно обсуждают…

Впрочем, тон разговорам задают женщины, так что темы бесед и определить будет не так-то просто. Вот кто-то передает случившимся на улице местным привет с Украины, кто-то рассказывает о Белоруссии. Увидев из окна приезжих, к ним, в спешке забыв заправить в брюки рубаху и одной рукой придерживая штаны, подбегает высокий мужчина. Люди смеются, а он, очевидно, не понимая причины этого их смеха, громко обращается к стоящим:

– Не смейтесь, евреи! Лучше пойдемте со мной, кто хочет, и я покажу вам, как здесь устраиваются настоящие переселенцы.

С этими словами он хватает за рукав Йойну, но тот демонстративно отворачивается, словно не заметив столь настойчивого «приглашения». Он вообще не любит ни хвастунов, ни зазнаек. Может статься, оттого, что у самого у него как-то не находилось в жизни причин для хвастовства или зазнайства. Убедившись в том, что этот неулыбчивый мужик его приглашение отверг, «настоящий переселенец» хватает за руку стоящую к нему ближе всех ту крикливую рыжую особу и увлекает ее за собой. К паре этой присоединяются еще несколько любопытных. «Настоящий»  на ходу громко объясняет спутницам:

– Я сегодня только под утро с мельницы домой приехал. Ну и прилег на часок отдохнуть. Слышу, переселенцы приехали, – с широкой улыбкой на скуластом бритом лице рассказывает колхозник. – А сам-то я только четыре месяца, как здесь. Не лентяй. Огород уже себе разработал, две свинки у меня растут, курей нынче думаю завести, – тараторит он, обводя взглядом лица приглашенных: как я, мол, вам, а? И, не делая пауз, продолжает:

– Самому-то мне вот уже сорок, но – так уж получилось – один живу. А до того, как я сюда, значит, поехать решил, кустарем-одиночкой опять же у себя в Звенигородке числился. Ну а перед отправкой сюда я так и сказал своим друзьям-знакомым: «Вы не смотрите, что я все один да один. Я и в коллективе прекрасно работать могу». Конечно, здесь, в Биро-Биджане все-все иначе, чем на той Украине. Я там этих коров да лошадей далеко стороной обходил, а теперь я колхозник, советский крестьянин, значит…

 

Хозяин подворья ведет приглашенных в огород. По пути, наклонившись, срывает с мокрой от росы грядки несколько огурцов и, полюбовавшись ими, угощает гостей. Потом он подводит «экскурсантов» к сарайчику, где похрюкивают два поросенка, предлагает желающим, на крыльце извинившись перед ними за неубранную постель, осмотреть собственное жилье изнутри.

Партман все это время улыбаясь стоит в сторонке: как раз так и принято в его колхозе встречать каждую новую группу переселенцев…

Перевод с идиша: Валерий Фоменко

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *