Надо, чтобы люди знали

Надо, чтобы люди знали

«Французскую Анну Франк» звали Элен Берр, и когда она погибла, ей было 24 года. Элен успела поучаствовать в спасении около 500 еврейских детей и сохранить свой «Дневник», свидетельство двух страшных лет, от 1942 до 1944

Голос. Вот что больше всего поражает, когда читаешь «Дневник» Элен Берр, молодой парижанки, блестящей студентки Сорбонны, одаренной скрипачки, еврейки, – хотя вряд ли ей самой в первые двадцать лет жизни хоть раз пришло бы в голову, что этническая принадлежность сколько-нибудь важна для описания ее личности. Семья Элен давно и прочно укоренилась во Франции, ее отец руководил крупнейшим химическим концерном страны. Ей казалось, что слово «еврей» имеет отношение лишь к конфессии, но в 1942 году четыре черные буквы JUIF на желтой звезде, которую оккупационные власти обязали носить всех евреев, не важно, французы они или нет, заменяли и отменяли все прочие свойства. Однако ни о желтых звездах, ни об оккупации, ни о нацистских законах ничего не говорится на первых страницах дневника. Сначала слышен только голос.

Сначала Элен писала для себя, так, как пишутся все дневники: чтобы доверить бумаге впечатления от прожитого дня, не дать ему раствориться в потоке времени, чтобы, наконец, разобраться в себе. Она как раз из тех натур, которым важно во всем «дойти до самой сути», понять, осознать… Событий так много, они так страшны, что разум не поспевает за ними. «Не могу осознать», «не укладывается в голове», – пишет Элен, когда ее отец попадает в лагерь Дранси, когда умирает ее бабушка, когда арестовывают трехлетних детей, когда ужас, боль и смерть одних не нарушают нормальной, с парками, ресторанами, концертами, университетскими лекциями, жизни других. Она и сама до последнего дня слушает музыку, играет в домашних концертах и читает, читает, читает… Ведь надо дышать. Позднее ее соседки по лагерному бараку расскажут, что она и там напевала им «Бранденбургские концерты» для поднятия духа. Музыка сопровождала ее всегда. И на траурной церемонии в ее честь летом 1945 года звучал скрипичный «Концерт ре-мажор» Бетховена, ее любимый, исполненный на ее скрипке.

Сначала больше всего Элен волнуют отношения с двумя молодыми людьми, что вполне естественно для 22-летней девушки. Жерар, с которым она почти помолвлена, воюет в Свободных французских силах и пишет ей письма, а она со стыдом и ужасом понимает, что не любит его. Старается быть честной с ним и с собой, а потом встречает Жана Моравецки, влюбляется в него. И на фоне мировой бойни, на фоне оскверненного нацизмом Парижа вспыхивает ослепительное счастье, о котором Элен пишет так искренне и целомудренно, что хочется бережно отгородить, заслонить его от того, что будет дальше…

Вторая часть написана совсем иначе. Теперь у дневника появился адресат – Жан Моравецки: «Такое счастье знать, что, если меня схватят, Андре сохранит эти листки, частицу меня самой, то, чем я больше всего дорожу, потому что все материальное потеряло для меня всякую ценность; душа и память – только это важно сохранить».

Но не только для него пишет Элен Берр: «…писать – это мой долг, ибо надо, чтобы люди знали. Каждый день, каждый час творится все то же: одни люди страдают, а другие ничего не знают и даже не представляют себе этих страданий, даже не могут вообразить, какое страшное зло человек способен причинить другому человеку. И вот я берусь за этот тяжкий труд – рассказать. Да, это мой долг – быть может, единственный, который я в силах выполнить. Есть люди, которые знают, но закрывают глаза, – таких мне не убедить, они жестоки и эгоистичны, а принудить их я не властна. Но есть другие: те, кто просто не знает, те, чьи сердца не зачерствели и способны понимать, – я говорю для них».

Исписанные страницы Элен отдавала кухарке Берров Андре Бардьо. В мае 45-го, когда стало окончательно ясно, что Элен нет в живых, конверт с листками был, как она просила, передан Жану. Но прежде родные сняли машинописную копию с рукописи, и несколько ее экземпляров хранилось в семье. Однако рукопись так и не превратилась бы в книгу, если бы не настойчивость Мариэтты Жоб, дочери Денизы (старшей сестры Элен и свидетельницы всего описанного в дневнике).

«Вторник, 9 июня [1942]

…Я обещала в два часа зайти в институт за Виви Лафон после ее курсов… Звезду надевать не хотела, но все-таки приколола; сочла, что это нежелание – просто трусость. И вот… сперва на проспекте Ла Бурдоннэ на меня показывали пальцем две девчонки. Потом контролер в метро «Медицинская школа» приказал мне: «В последний вагон!».

…Я стояла и мучилась во дворе Сорбонны, на виду у всех друзей. Вдруг мне почудилось, что я уже не я, все вокруг изменилось, и я теперь какая-то чужая, – так бывает в ночных кошмарах. Вокруг все знакомые, но я чувствовала: всем им горько и неловко. Как будто у меня клеймо на лбу пылало. …Никто из них, по-моему, не понимал, как мне плохо. Иначе спросили бы: «Зачем же вы ее носите?» Стесняются, наверное. Иной раз я и сама себя спрашиваю зачем, но точно знаю ответ: чтобы испытать свое мужество».

Почему же семья Берр не уехала из Парижа хотя бы в свободную зону, когда никто уже практически не сомневался в близком трагическом исходе? Мне кажется, в силу трех причин. Первая сразу приходит в голову любому практичному человеку: да просто они не знали, что их ждет! До некоторой степени это действительно так: о лагерях смерти, о тотальном уничтожении, о том, что потом назовут Холокостом, парижане не знали. Да, людей сначала держали в жутких условиях в пригородном лагере Дранси, затем набивали, как скот, в вагоны и увозили, но куда? Скорее всего, на тяжелые работы в Восточную Европу.

Одно из самых страшных мест «Дневника»:

«Понедельник 6 декабря [1943]

Хочется бегать, прыгать, плясать. Не могу сдержать радости: есть известия о Франсуазе и других. Мать мадам Шварц… получила открытку от дочери, датированную 25 октября, из Биркенау. Наконец-то пробита стена молчания! …Знать, где они находятся! Получить эту весточку – впервые после страшного отъезда. Хоть какая-то зацепка, а то ведь тычешься вслепую, не знаешь, что думать».

Биркенау… Цинизм палачей не знает предела: на пороге газовой камеры узникам давали заполнить благостные открыточки для родных.

Но, разумеется, когда начали арестовывать и запихивать в эшелоны трехлетних детей, многие стали догадываться: депортация – это дорога к смерти. Так что сказать, что Элен и ее семья не уезжали из-за наивного неведения, значило бы истолковать их выбор слишком поверхностно. Была другая, главная, глубинная, нравственная причина. «Согласиться уехать, как делают многие, значит пожертвовать еще и чувством собственного достоинства». Несмотря на желтые звезды и антисемитские законы, она и ее родные чувствовали себя, прежде всего, французами. Это ее страна, ее город, ее народ.

Элен претит мысль, что придется «смириться с тем, чтобы покинуть других французов, которые останутся бороться. Пожертвовать той причастностью к героической борьбе, которую чувствуешь здесь».

«…Это гнусный шантаж, хотя многие люди обрадуются. Одни верят, что проявляют доброту и милосердие, не догадываясь, что в конечном счете рады потому, что больше не придется утруждаться из-за нас и даже нас жалеть; другие будут думать, что нашлось идеальное решение, и не поймут, что для нас это такая же тяжелая потеря, какой была бы для них, – они не представляют себя на нашем месте, считают, что мы обречены на изгнание просто потому, что мы – это мы».

В приведенных словах есть намек на третью причину, по которой Элен не хотела покидать Париж. «Героическая борьба», о которой она упоминает, – это то, что осталось за пределами дневника и что позволяет увидеть ее тогдашнюю жизнь совсем в другом свете.

В послесловии Мариэтты Жоб лишь вскользь говорится об участии Элен, ее сестры Денизы и их матери Антуанетты Берр в деятельности «Антрэд тампорер» (АТ), то есть «Временной взаимопомощи», подпольной организации, главной задачей которой было спасение еврейских детей.

Итак, во главе АТ (точнее, той части организации, которая занималась детьми) стояли доктор Фред Мийо и его жена Дениза. Для спасения и содержания детей нужны были немалые средства, их собирала мать Элен, выполнявшая роль казначея. Спонсорами были банки и крупные промышленные предприятия. Сама Элен долгое время работала секретарем этого тайного общества. Приходилось изготавливать поддельные документы и продуктовые карточки для детей.

Некоторые еврейские семьи сами поручали своих детей АТ, но, главным образом, подпольные спасатели заботились о сиротах, ухитрялись спрятать их после облав или даже выкрадывали из приютов и больниц УЖИФ. Так сокращенно называлась организация Union Gеnеrale des Juifs Franсais, то есть Всеобщий союз французских евреев. Организация легальная, более того – созданная нацистами, чтобы поддерживать видимость гуманности и законности в «решении еврейского вопроса», и служившая посредником между германскими властями, правительством Виши и еврейским населением. При УЖИФ действовали приюты, больницы, через ее конторы можно было узнавать о судьбе родственников, отправлять передачи, сотрудники УЖИФ имели доступ в Дранси. И тогда, и теперь отношение к УЖИФ было и остается двойственным: с одной стороны, работа в этом учреждении уж слишком отдавала коллаборантством, с другой – заботиться о детях и стариках, даже если их держали в приютах лишь до тех пор, пока не подойдет их очередь отправляться на бойню, все равно надо. И Элен согревает, лечит, развлекает обреченных детей, водит их гулять, читает им «Винни-Пуха», поет малышам колыбельные.

Дениза и Элен нанялись в социальную службу УЖИФ в июле сорок второго года. Прекрасно понимая, что их могут обвинить в предательстве.

«Мы знали обо всем, что происходит, каждый новый приказ, каждая депортация прибавляла нам боли. Нас считали предателями, потому что туда приходили те, у кого только что арестовали кого-нибудь из близких, и нас они, естественно, воспринимали именно так. Учреждение, существующее за счет чужой беды. Я понимаю, люди так и думали. Со стороны оно примерно так и выглядело. Но каждое утро сидеть, как на службе, в конторе, куда посетители приходят справиться, был ли такой-то арестован или депортирован; сортировать письма и карточки с именами женщин, мужчин, стариков и детей, которых ждет жуткая участь. Ничего себе служба! Довольно страшное занятие.

Зачем я сюда пришла? Чтобы иметь возможность делать хоть что-нибудь, быть рядом с несчастными. И мы в отделе интернированных лиц делали все, что могли. Те, кто знали нас близко, это видели и судили о нас справедливо».

Однако судить по справедливости могли далеко не все даже из коллег Элен по УЖИФ, а только те, кто, как она сама, ее сестра и мать, знали: внутри и под прикрытием УЖИФ действует слаженная система во главе с доктором Мийо, который согласился стать главным педиатром клиник УЖИФ только затем, чтобы разными хитроумными способами вызволять детей-пленников. Несколько дней их держали в гостинице, затем отвозили в надежные укрытия. За три года организация спасла около пятисот еврейских детей, и ни разу ни одна операция не сорвалась, ни одного предателя и ни одного доносчика не нашлось.

Элен начала писать в апреле сорок второго, последняя сохранившаяся запись сделана 15 февраля сорок четвертого. А 8 марта Элен вместе с родителями арестовывают и высылают сначала в Дранси, затем, 27 марта, в ее двадцать третий день рождения – в Аушвиц. Еще год она была жива, из Аушвица попала в Берген-Бельзен и там, буквально за несколько дней до освобождения лагеря англичанами, заболела тифом и погибла – ее насмерть забила охранница.


Наталья Мавлевич

(Публикуется в сокращении)

Источник: booknik

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *