Неоконченный портрет

Неоконченный портрет

Каждый год, 31 июля, мы вспоминаем нашего бывшего коллегу, журналиста и писателя Романа Самойловича Шойхета.

Большую часть из 62 прожитых лет он отдал газете «Биробиджанер штерн». Начинал литературным сотрудником, а последние годы был заместителем главного редактора. Умер Роман Шойхет в апреле 1993 года прямо за своим рабочим столом – остановилось сердце. Осталась незаконченной рукопись газетной статьи, не успел он дописать и свой главный литературный труд – роман «Хазары».

Год назад в районном музее села Амурзет появилась экспозиция, посвященная Роману Шойхету. Больше десяти лет он прожил в селе Пузино, там окончил школу, начал работать трактористом. Там же написал и свою первую заметку в газету, а потом и первый рассказ.

Сегодня мы предлагаем вниманию читателей один из последних рассказов Романа Шойхета, который не был опубликован при жизни писателя. 

Неоконченный портрет

Сцепив за спиной руки и слегка наклонив голову к плечу, Николай Мартынович Коротков отступил сначала в один угол комнаты, затем – в другой, и то сбоку, то с близкого расстояния все разглядывал портрет. Еще десять минут назад, нанеся последний мазок, Николай Мартынович, облегченно вздохнув, уверовал, что работа наконец-то завершена, и маленькая девочка, его дочь, оживет для него хотя бы на холсте. Но все больше вглядываясь в нее, он убеждается, что образ дочери опять не удался, что в портрете нет живинки, нет души. И тогда, недовольно ворча, он берет мастихин, подходит к мольберту и торопливо снимает, соскребывает с холста еще сырую блестящую краску.

Потом, надев демисезонное пальто и закутав шею ярким пуховым шарфом (последнее время он что-то стал зябнуть уже с ранней осени), Николай Мартынович бредет в городской парк, к старой скамье отводить душу. Эту ветхую скамью с еле заметными рыжеватыми пятнами, оставшимися, вероятно, еще от первой покраски, он очень любит. Скамья стоит одиноко в глухом углу разросшегося парка, туда редко кто заходит, и даже в выходные дни, когда в аллеях полно гуляющих, в это уединенное место почти не долетают их голоса. И еще Николай Мартынович любит скамью за то, что она, хоть и ветхая, не в пример ему все еще служит кому-то и опорой, и отдохновением, и вообще довольно прочно стоит на земле, вечно устланной почернелыми листьями, пахнущими прелью. Свесив ветви, над самой скамьей и вокруг нее, совсем как в лесу, шумят деревья, гниют опавшие неприбранные ветки, а внизу, всего в полусотне шагов, торопливым говорком журчит стремительная горная река.

Каждый раз в любую погоду Николай Мартынович, если мазки, как он выражается, ложатся не туда, где им надо было бы лечь, приходит к старой скамье. Здесь он с болезненной ревнивостью отшвыривает чужие окурки, если они случаются, садится, ставит трость между ног и, глядя на реку, надолго замирает. Иногда, с трудом сгибая длинную сухую спину, израненную еще в войну, он кладет голову на набалдашник, и тогда его седая борода, стекая серебром, накрывает и часть трости, и отдыхающие на ней руки, перепачканные плохо отмытыми масляными красками. Под шорох листвы и пожухлый прошлогодний бурьян, жмущийся к деревьям, Николай Мартынович успокаивается. И вообще ему хорошо здесь думается. Благо в такие минуты – это единственное удовольствие, которое ему еще удается без особого труда. А когда-то…

Когда-то давно, еще задолго до войны, Николай Мартынович спокойно жил себе в шумном портовом городе на юге страны. Там тоже были скверы, садики и парки, и стояли в них скамьи с литыми чугунными ножками, на которые он, по молодости лет, не обращал ни малейшего внимания. И река там тоже была, через широкий лиман соединявшаяся с морем. В лиман частенько заходили большие морские суда, и тогда на берегу каждый раз собирались толпы праздных людей. Днем и ночью, в будни и праздники, лиман и река жили полнокровной, хотя и нелегкой жизнью. В любое время суток по воде скользили косопарусные ялики и груженные шаланды, пыхтящие буксиры и грациозные яхты, в изяществе не уступавшие быстрокрылым крикливым чайкам.

Лиман и море, с самого рождения города, раз и навсегда определили его лицо, ковали судьбы и жизни его обитателей. Вода кормила людей, была им другом и недругом, и люди там рождались, чтобы стать рыбаками и судостроителями, портовыми рабочими и матросами, лоцманами и шкиперами.

По тропе, проторенной десятилетиями, должен был пойти в жизни и Николай Мартынович. Но он, хоть и родился в рыбацкой семье, ни к одной из профессий, связанных с морем, так и не прилепился. Он тоже любил реку и море, а особенно лиман, и шумливые толпы на улицах города, но все это по-своему, как художник. Правда, нельзя сказать, чтобы он был общепризнанным мастером. Слава, а может быть, просто удача еще обходили его стороной, но это не мешало ему все же упорно писать родные места и суровые лица своих земляков, вскормленных морем.777

В ту пору Николай Мартынович работал в одном из кинотеатров города и, надо сказать, не без вкуса, с какой-то долей оригинальности и выдумки оформлял такие, казалось бы, несложные вещи, как киновитрины, панно, афиши. Иногда его приглашали в местный драмтеатр писать декорации к спектаклям. Но такие приглашения были очень редки, его звали только в тех случаях, когда постановкам нужны были деревенские пейзажи. Надо признать, что такие декорации Николай Мартынович писал хорошо. Возможно, что они получались у него получше, поталантливее, чем у других художников, может, когда и похуже, их ведь никогда ни с чем не сравнивали. Но уж если он, бывало, напишет ржаное поле с крапинками заголубевших васильков или, скажем, тихую затравевшую сельскую улицу, то людям, смотревшим на эти картины, начинало казаться, будто они живые. Казалось, что на них вот-вот появятся не актеры, переодетые крестьянами, а настоящие пахари, дышащие потом и зноем, и что со дворов, еще немного, и закудахчут куры или по тропкам побредут коровы, взбивая копытами прозрачную пыль.

Николаю Мартыновичу нравилась нечастая работа в театре, она дарила радость и ему, и может быть, людям, приходившим на спектакли. Но если бы он хоть чуть-чуть смог предположить, что в конечном итоге все это принесет одно только горе, то обходил бы театр десятой стороной. К сожалению, в этой мысли Николай Мартынович утвердился значительно позже, лишь пройдя через горечь многих трудных лет. А в ту пору, хотя он не был так уж и молод, ему все чудилось, что настоящая жизнь, жизнь художника у него еще впереди.

Как-то в начале лета, было это за год до войны, в их город приехала на месячные гастроли драматическая труппа из Одессы. Театр, откуда были гости, издавна славился своими традициями, о них знали даже в городе, где жил Николай Мартынович, и, естественно, что его земляки очень тепло и радушно принимали артистов.

Николай Мартынович тоже зачастил в театр, увлеченный игрой Веры Андреевны Лиховидовой, молодой еще актрисы, занятой тем не менее на ведущих ролях почти в половине репертуара, привезенного труппой. Будучи по природе своей тихим и застенчивым человеком, Николай Мартынович очень трудно и нечасто сходился поэтому с людьми. Вот и в тот раз, несмотря на то, что Вера Андреевна заворожила его своей великолепной игрой, он, бывая за кулисами, не в пример другим работникам театра, так и не отважился познакомиться с ней. И, вероятнее всего, что они так никогда и не узнали бы друг друга, не сделай бы шаг к этому сама Лиховидова. Однажды, увидев декорации Николая Мартыновича, она так поразилась их непосредственности, живости, искренности, что захотела увидеть написавшего их художника. Их познакомили, и худощавый, цыгановатый видом Коротков понравился ей. Как-то в одной из бесед, узнав, что Николай Мартынович пишет свои этюды далеко за городом, Вера Андреевна напросилась сопровождать его.

Потом они еще несколько раз ездили на этюды в левады, густо опоясавшие левый берег лимана, и Николай Мартынович нисколько не ощущал, чтобы Лиховидова хоть в чем-нибудь мешала или стесняла его своим присутствием. Наоборот, при ней ему писалось легко, раскованно, и этюды получались довольно удачными. Но подобные поездки обязательно приводят к какому-то определенному концу. Надо сказать, что они очень сдружились, даже сблизились, хотя ни он, ни она не произнесли ни единого слова признания. Особенно связала их последняя поездка. Собственно, с этой вылазки за город жизнь Николая Мартыновича и потекла по новому руслу.

Как обычно, переехав паромом лиман, они в тот раз, минуя левады, потихоньку ушли далеко в степь. Легко неся мольберт, ящик с красками, раскладной стульчик и сумку с продуктами, Николай Мартынович все вел и вел свою спутницу вперед. Шли они, правда, медленно: потому что он вообще никогда не спешил, да и у нее день был свободный, и поэтому спустя лишь два часа Николай Мартынович привел Лиховидову к давно облюбованному месту. Там, как бы взбираясь от небольшого степного хутора Варваровки на взгорок, с давних времен стояли три ветряные мельницы. Эти ветряки и привлекали внимание Короткова. Разумеется, днем они имели весьма неказистый вид. Вероятно, люди давно уж ими не пользовались, они были заброшены и обшарпаны. Но как-то под вечер, когда лиловые сумерки, выбираясь из балок, начинают понемногу затапливать степь, Николай Мартынович, возвращаясь от хуторской родни в город, вдруг заметил, что в это время ветряки смотрятся совсем по-иному – очень уж рельефно и эффектно они маячат на фоне медно-багрового предзакатного неба. Ему даже чудилось, что со своими крыльями-пиками за спиной и закругленными островерхими крышами они чем-то напоминают былинных богатырей, несущих бессменную ратную вахту на самом краю русской земли. Именно так Николаю Мартыновичу и захотелось написать их.

Но когда они дошли к ветрякам, был еще только полдень, до заката еще оставалось много времени, и Николай Мартынович, установив мольберт и прикрыв ящик с красками, прилег рядом с Лиховидовой, размеренно усевшейся прямо на землю. Солнце стояло в зените, его золотистые блики как бы резвились на раскачиваемых ветром высоком сизоватом овсюге, серебристом ковыле, на мохнатых шарах дозревающих одуванчиков и на белых пальцах Веры Андреевны, срывавшей вокруг себя ромашки. Сбросив соломенную шляпу, она неумело, но старательно плела из ромашек венок и, то и дело примеряя его на свою пышноволосую голову, звонко, радостно смеялась.

Лежа на спине, Николай Мартынович снизу вверх, сквозь сощуренные веки, глядел на нее, красивую и радостную, похожую в простеньком цветастом платье на присевшую в траву бабочку, и задыхался от счастья, от любви к этой женщине, от огромного чувства, вспыхнувшего так негаданно и сильно.

Любовь к Вере Андреевне так захватила Николая Мартыновича, так переполнила всего его, что, когда театр, закончив гастроли в их городе, вернулся в Одессу, он последовал за Лиховидовой, легко оставив жену и шестилетнюю дочь…

За спинкой скамьи глухо шумят деревья. Внизу, уже по-осеннему, сердито клокочет река. Сегодня ветрено, и вода в реке вздулась, потемнела. Горбящиеся белогривые волны торопливо, одна за другой спешат к берегу и там, подхваченные ветром, с силой ударяются о бетонные плиты дамбы, рассыпаются мириадами брызг, оставляя после себя лишь изломанную полоску желтоватой пены да пучки бледно-зеленой, измочаленной травы.

Думы Николая Мартыновича как волны реки. Вырываясь откуда-то из закутков памяти, они тоже спешат, теснят друг дружку, обгоняют, а столкнувшись с реальностью, с его нынешним бытием, разбиваются, рассыпаются в пыль, оставляя в душе горьковатый осадок…

Теплым сентябрьским днем сорок четвертого года Николай Мартынович вышел из госпиталя. Не минуты не колеблясь, – в бессонные ночи на госпитальной койке все было уже десятки раз обдумано, взвешено и решено, – он поехал не в Одессу, куда вместе с труппой вернулась из эвакуации и Лиховидова, а домой, в свой родной город. После долгого отсутствия человек, несмотря ни на что, все-таки в первую очередь стремится туда, откуда он родом, где его ждут больше всего, особенно если это солдат, возвращающийся после такой ужасной войны.

(Окончание следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *