Николай БЕРЕЗНЫЙ: Не мыслю слов бесчувственных

Николай БЕРЕЗНЫЙ: Не мыслю слов бесчувственных

 Фото Олега Черномаза и из  личного архива Н. Берёзного

В детстве он не бывал далее соседнего села. Но в 16 лет ему предложили стать директором Дома культуры на погранзаставе.

Он не знал, что на карте страны есть город Биробиджан и какая-то Еврейская область. Но его отправили сюда учиться, и однажды назвали «золотым голосом Биробиджана», в коем статусе Николай Берёзный пребывает и по сей день.

 

О семье и своем детстве

— Николай Иванович, Вас давно называют «голосом Биробиджана». А Вы коренной житель нашего города или история Вашего рождения другая?

— Родился я в Амурской области в селе Нововоскресеновка. Почему село так называется? А потому что во время наводнения все дома там однажды снесло водой и пришлось родителям (и всем их односельчанам) подняться на возвышенность подальше от Амура, где построили они новое село и назвали Нововоскресеновка. По паспорту я родился в этом селе, а на самом деле — в такой глухомани!..

— То есть в другом месте? Как так получилось?

— Мои отец и мать родились недалеко от Барнаула, в Калундинской степи. Лесов там нет — одна степь. Помню по их рассказам, как они там тяжело выживали. И вот захотелось им посмотреть на красоту природы – деревья. Собрались несколько человек ходоков и поехали из степей на Дальний Восток. Доехали до Владивостока! Попали в сезон дождей, и им там не понравилось. Поехали ходоки в обратном направлении, доехали до Амурской области. На станции Мухинская высадились, углубились в лес на 50 км, нашли речку Белая и решили построить там село. Построили и назвали его Сталино. Там прекрасный лес, ягод лесных много, но очень холодная вода в этой речке. Вот именно в этом селе я на самом деле и родился. Но этого села больше не существует.

— Получается, Ваши родители сами всё строили?

— Родители строили свой дом, колхоз – корчевал деревья. Через некоторое время выехали из этого села и построили себе заимку в 12 километрах от деревни. Собственно в детстве я, можно сказать, не видел своих родителей — они жили все время на заимке, потому что там находился домашний скот. А приезжали в село только… помыться в бане. И снова уезжали. А меня воспитывала бабушка Марфа Харлантьевна. Родом она сама была из-под Киева. Бабушка вела хозяйство: у нас было две коровы, гуси и куры. Когда наше старое село признали негодным для жилья, то все дома разобрали и перевезли в Нововоскресеновку. Так я стал её жителем.

В школу ходил в соседнее село Анисовка. Его так назвали не в честь анисовой наливки, а по фамилии купца, который его построил. Там была церковь. Каждый день, до седьмого класса, я ходил туда и обратно шестнадцать километров. А в восьмом классе мы уже переехали в Нововоскресеновку.

— Ваши родители занимались только крестьянским трудом?

— Отец мой — Иван Гаврилович — был мастер на все руки. Он и валенки валял, сам два дома построил, печь в доме сложил, мебель всю своими руками сделал, двух сыновей вырастил, бессчётное количество деревьев посадил. Он же по профессии был ветеринарный фельдшер. А мама — Надежда Артёмовна — на молочно-товарной ферме в колхозе работала.

— Вы жили в суровых условиях. Откуда возникла любовь к творчеству у сельского парнишки?

— В детстве я увлёкся живописью. Когда у нас были сильные морозы, минус 52 градуса (!), чтобы я не замёрз по пути в школу или из школы, мама договорилась с одной старушкой в Анисовке, чтобы я ночевал у неё. А у этой женщины сын учился в Иркутске в художественном училище. И вот он, когда приезжал, давал мне советы, как правильно рисовать.

Видимо, успехи какие-то были, и через некоторое время меня сделали редактором школьной газеты. Для неё я сочинял стихи и эпиграммы. Тогда же начал фотографировать, сам проявлять плёнки, печатать фотографии. Увлёкся.

По большому счёту, мне от родителей передалась их любовь к песням и музыке. Я всю жизнь стремлюсь заниматься тем, что делает мир немножко лучше.

— Получается, Вы и своими руками всё умеете делать, коли от родителей взяли много?

— Да, я всё умею делать своими руками. Такая у отца позиция была: начинал что-то делать и наблюдал за мной, а я — за ним. Он никогда меня ничего не заставлял делать и пальцем не трогал. Лишь выразительно посматривал на меня: интересно мне дело или нет? Говорил: «Подойди, подержи там-то и там. Вот тут помоги: без тебя — никак». Как тогда не помочь, кому тут не будет приятно? Мне всё это потом пригодилось: многое приходилось делать своими руками, работая художественным руководителем в Доме культуры.

 

На пути к своему «золоту»

— Что же положило начало творческой деятельности во взрослой жизни?

— Работа в небольшом Доме культуры легла в основу моей будущей профессии. Я создал коллектив художественной самодеятельности, мы ездили на смотры, завоёвывали первые места. И меня в 16 (!) лет хотели увезти в село Кумары, где стояла пограничная застава, чтобы сделать…  директором Дома культуры! Если честно, так напугался такой «карьеры»! Я же мальчишка ещё был: как туда поеду один, какой из меня директор?  Пришёл советоваться с родителями.

Родители присоветовали: скажи, что у тебя знаний мало. И когда мне снова позвонили из Кумар через неделю, повторив своё предложение, я так и заявил. На что мне невозмутимо ответили: «Хорошо, тогда мы тебя отправим учиться». Уже было не отвертеться. Вот так меня отправили в культпросветшколу в Биробиджан. Я даже не знал, что такой город и какая-то Еврейская область на карте есть!
В 1949 году, в августе, приехал в Биробиджан сдавать свои первые «культурные» экзамены. А в приемной комиссии были представители из радиокомитета. Кстати, в то время около трехсот человек поступало! Среди абитуриентов были и те, кто отслужил армию. Я сыграл на гармошке, спел песню и прочитал текст наизусть. И меня и ещё двоих абитуриентов повели в радиокомитет в студию на пробу голоса. Магнитофонов ещё не было — был только живой голос. Двое парней отсеялись по разным причинам, и остался я один.

— Вам тогда крупно повезло! И приняли сразу, и пост директора впереди. Мгновенная карьера!

— Я никогда не мечтал быть диктором! Я мечтал быть художником и музыкантом.

— Но Вы всё-таки остались на радио. Возникали ли трудности в совершенно новой для Вас профессии диктора, да ещё и находящегося постоянно в прямом эфире? Сейчас-то в прямой эфир только самых опытных сотрудников выпускают.

— Не скрою — большие трудности у меня были. Когда представил, кто меня слушает, сколько народу, так перепугался! И сразу начал делать ошибки. Меня начали поправлять, обучать. Где-то с полгода проработал на радио. Учился и работал, зарабатывал себе на жизнь. Первый год родители мне присылали деньги, но потом стало труднее.

Мирра Моисеевна Шименко (это, считаю, моя вторая мама) занималась со мной. Я был стеснительный, зажатый, а надо было, чтобы раскрепостился и чувствовал себя свободно на сцене. Она давала мне читать В. Маяковского, А. Твардовского, К. Симонова и даже роли в спектаклях, заглавные, так как у меня голос такой «авторитетный» был.

Мирра Моисеевна ещё вела у нас в культпросветшколе литературу и русский язык. Я постигал основы советского искусства, основы режиссуры и технику сценической речи. Мы ездили по районам с чтением стихов и записывали на плёнку новости села. Я продолжил работать в радиокомитете и купил небольшой аккордеон. К тому времени уже изучил музыкальную грамоту и читал по нотам.

 

О родительском наследстве

— Вы сказали про «авторитетный» голос. Кому в Вашей семье Вы обязаны таким тембром?

— Скорее всего, от папы мне достался. У него голос был красивый и мощный. Когда он пел, керосиновая лампа мигала и гасла! Такой был густой баритон, такие вибрации. И мама тоже замечательно пела, у неё был низкий голос — втора, так назывался в то время. Когда собирались всеми родственниками, всё село замирало и слушало эти песни.

— Получается, что Вы самоучка в музыке?

— У меня дядя Алексей по маминой линии, не зная ни одной ноты, изготавливал гармошки и балалайки! И я учился у него. Папа тоже делал балалайки. Вся семья и родственники были с хорошим музыкальным слухом. Уже в четыре года я играл на балалайке! Затем освоил гитару, потом мне принесли скрипку, позднее — мандолину. Но вот на скрипке я не смог научиться самостоятельно играть, и не было учителя, кто бы мне показал. А после купили мне гармошку: ведь кто играет на гармошке — тот первый парень на деревне…

— Вы до сих пор любите и читаете наизусть классиков. Были у Вас любимые пластинки, книги в детстве?

— Родители, видя мой интерес к творчеству, создавали для меня все условия, чтобы я мог развиваться. Они в колхозе выращивали овощи и продавали. На вырученные деньги мне купили патефон и пластинки, книги. Папа, когда стал фельдшером, не упускал возможности подработать где-нибудь в соседнем селе и тоже старался купить ещё новых пластинок и книг. Родители никогда не препятствовали тому, чтобы я выбрал творческий путь. Но они всегда напоминали, что нужно чётко представлять, что ты будешь иметь от того дела, которым занимаешься. Творческим профессиям зачастую сопутствует неверный заработок. Но они всегда знали, что я умею многое делать своими руками: починить, мастерить.

— Николай Иванович, у Вас такая хорошая память. Даже сейчас Вы мне наизусть читаете стихи, которые декламировали при поступлении в культпросветшколу 70 лет назад! Подумать страшно! Как Вы тренируете свою память?

— Всё началось именно с этих пластинок. Я их слушал и запоминал. До сих пор помню наизусть услышанного с грампластинок «Евгения Онегина»! А «Сон Татьяны» ещё в пятилетнем возрасте запомнил. Может, я и не понимал всего смысла этого великого произведения, но звуки я все запомнил!

Когда поступил в училище, работал диктором, каждое утро начинал с того, что 30 минут произносил скороговорки. Это тренировка дикции. Или я что-то читал наизусть, или разучивал новое. В свое время на учёбе в Москве нас учили, что надо говорить так, чтобы тебя понимали слушатели от мала до велика. Это правило запомнил на всю жизнь.

Я уже не работаю на радио, но свою память до сих пор тренирую. Когда меня приглашают на пушкинские вечера и я там наизусть читаю длинные стихи и фрагменты поэм, дети всегда на меня сморят изумленными глазами, как на чудо какое. А я просто стараюсь не терять навыков своей профессии.

— Вы где-то ещё учились, кроме нашей культпросветшколы и курсов дикторов в Москве?

— В институте культуры в Улан-Удэ. Поступил туда, когда служил в армии последний год. Учился на хоровом отделении, дирижёр. После армии шесть лет отрабатывал свой диплом художественным руководителем. Тогда были такие условия. Когда я приехал в Биробиджан на встречу выпускников в 1962 году, меня увидел известный наш журналист Абрам Ильич Мордухович из областного радиокомитета и говорит: «Мы же тут ждём тебя, когда ты к нам вернешься!» Вот так я вернулся на областное радио.

 

Об армии: фотокор с аккордеоном, но без «дембеля»

— Как любому советскому мужчине, Вам пришлось на несколько лет пойти служить в армию. Это не помешало развитию творческих способностей?

— Я уже учился на последнем курсе, работал в радиокомитете, и меня совсем не хотел отпускать отдел культуры. Мне дали работу в Доме культуры железнодорожников. Но я не успел там толком поработать, как меня призвали в армию. Попал в морской флот. Парней с хорошим музыкальным слухом отбирали на корабли радистами. Прослужил около года, и тут нашу часть расформировали, и попал я из Владивостока в Советскую Гавань, в войска МВД. Жили в ужасных условиях — в холодных бараках, сколоченных из досок. Там я тоже год прослужил. И вот после отстранения с поста министра МГБ Лаврентия Берии и быстрого суда над ним нас всех собрали в вагон-теплушку (в таких раньше перевозили скот), натолкали туда сена на пол и нары, чтобы можно было спать, и повезли на запад. Правда, довезли только до Улан-Удэ и отправили в Монголию, в пустыню Гоби строить железную дорогу от Улан-Батора до китайской границы. Эта дорога Москва-Улан-Батор-Пекин и сейчас действует.

— Как-то Ваша армейская жизнь затянулась…

— Да, досталось мне в армии… Я отслужил четыре года в связи с этими поворотами событий. Но творчеством просто жил, несмотря на все трудности. В железнодорожных войсках организовал в своем батальоне музыкальный коллектив. Так как у меня был аккордеон, мы с солдатами много занимались музыкой. Разучивали песни и со своей самодеятельностью выступали на различных смотрах. И вот когда на таком выступлении получилось проявить себя, меня заметили. Ещё в штабе узнали, что я занимаюсь фотографией, и сделали меня… фотокорреспондентом в Монголии.

Это оказалось и хорошо, и… не очень для меня. Всех ребят уже в 1956 году демобилизовали, а меня оставили делать… пять тысяч фотоснимков построенных объектов для отчёта в Москву. Я был единственным фотографом на все эти 600 километров. Вот я и ездил на попутках, это всё фотографировал. Это были страшные условия. Я много раз вспоминал эти непростые годы своей жизни и задавал себе один и тот же вопрос: «Как я тогда выжил?»

 

О работе и жизни

— Вас в учебное заведение, потом на работу привели известные в области люди. Вы со многими знакомы. А с кем больше всего нравилось работать эти годы?

— Мне со всеми было любо-дорого работать, так как я всегда полностью погружался в свою деятельность. Галина Петрову и Татьяну Кадинскую я когда-то сам отбирал для совместной работы и очень рад был с ними сотрудничать.

— Самая ваша любимая передача в радиоэфире?

— Раньше мы по семь часов вещали и много разных передач вели. Десять минут были «Московские известия», а остальное время мы — областные журналисты — занимали. «Литературный вечер», развлекательный «Субботний лабиринт», о сельском хозяйстве отдельная передача, «Ленинский университет миллионов», передавали персональные поздравления радиослушателям. Приходили письма из районов, где благодарили. Иногда были такие душещипательные строки, что я плакал. И мне кажется, что люди даже чувствовали мои слезы. Я вообще не мыслю слов бесчувственных: мне кажется, что тогда это — производственный шум.

— Ваше мнение о современном радио?

— На мой взгляд, многое перевернулось с ног на голову. Раньше мы собирали всегда позитивную информацию, на которую люди должны равняться. А сейчас, послушай новости, как будто происходит только плохое! Мы помогали людям жить. Да, были и у нас плохие, суровые новости, но мы их не смаковали, старались в конце произнести ровным тоном и, что называется, «не капать на нервы людям». Сейчас, порой, я не хочу ни телевизор включать, ни радио. Люди стали нервными, в сериалах обязательно убийства, грабеж и насилие, как обычное дело. Они уже перестают вызывать не только гнев и сочувствие, но и вообще какие-либо эмоции! Считаю, современным дикторам в выпусках новостей не хватает доброты в голосе.

 

Есть у меня задумка…

— Вы до сих пор занимаетесь фотографией и живописью?

— Да я до сих пор рисую и недавно выставлялся в Многофункциональном центре Биробиджана. Мои две фотографии тоже принимали участие в выставках. В кинотеатре «Родина» выставлял свои художественные фотографии. У меня много ночных снимков. И есть задумка ещё кое-что нарисовать.

Многие знакомые говорят: «Напиши мемуары, всем будет интересно». Пока не знаю точно, стоит ли этим заниматься. И другие обо мне неплохо пишут. Хочется передать свой опыт, но уже мало куда приглашают для его передачи. И установки у молодёжи многие поменялись.

— Чем сейчас наполнен Ваш день?

— Мне очень важно быть полезным. У меня насыщенная жизнь: с творческими коллективами езжу, ещё выступаем! Вот недавно в Смидовиче были. Каждый год меня приглашают в детскую библиотеку председателем жюри по отбору участников конкурса художественного чтения. А в социальном доме, где я живу, часто просят починить то розетку, то чайник. И я понимаю, что живу не зря.

Ценность жизни — в человеческой душевности и взаимопомощи. Должно быть больше внимания друг к другу, любви и понимания. Культура утратила сейчас свою ценность, и это большая беда для общества.

— В Биробиджане Вас любят. А что для Вас город Биробиджан?

— Биробиджан – вторая моя Родина. Из деревенского парня, который родился в глухомани, этот город сделал нужного людям человека. И это до сих пор держит меня на плаву.


 Беседовала Лилиана Карасева

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

20 − 20 =