О чем помнила моя мама

О чем помнила моя мама

Еще два рассказа из книги биробиджанского автора Александра Драбкина

ris-1Куда ночь, туда и сон

Когда я начинаю рассказ со слов «много лет тому назад, то чувствую себя стариком и, будучи уверенным в том, что  это не так, заменяю эти слова на другие, и представьте себе – чувствую себя моложе. Особенно, когда рассказываю о маме и о своём детстве.

Я пишу о событиях так, как их запомнил из рассказов моей мамы, пусть не ругают меня читатели, если увидят искажения фактов, это всё-таки рассказ, а не учебник истории.

В женском общежитии, где я вырос, и где мама моя работала комендантом, жила женщина по имени Физа. Я не помню её внешности, фамилии, помню, что звали  Физа, и всё.  Однажды она пришла к нам домой и, плача, показала какой-то документ. Как сказала потом мама кому-то из знакомых, это было уведомление об исполнении решения суда расстрелять Физиного мужа Сашку за изнасилование и убийство старухи Ривки Сосиной. Ещё мама рассказала о предсказании своего отца, старика Якова, который был самым известным толкователем снов в посёлке Биракане и его окрестностях.

Старик Яков был чахоточным, не работал и  мало спал, а мало спал потому, что не мог работать и уйти на фронт и сильно переживал по этому поводу. У Якова было трое детей: моя мама, её старший брат Михаил и младшая сестра Майя. Дети постоянно хотели кушать, а на еду зарабатывала только жена, известная в те годы портниха Эстерка Герштейн. Я не стану утомлять вас подробностями устройства быта еврейской семьи, скажу лишь о том, что у чахоточного Якова было время подумать о жизни, о совпадении снов и их смысле. В те годы люди больше нуждались в предсказаниях, чем сейчас в гороскопах, потому что шла война, и она поделила семьи на ушедших на фронт и на ждущих с фронта. Недосыпающие от войны люди как сводки информбюро обсуждали сны, потом шли к Якову. Он, в свою очередь, внимательно слушал людей и что-то предсказывал, что, говорят, сбывалось.

В 1943 году Ривка Сосина, самая красивая женщина в Биракане, получила извещение о том, что её муж Иосиф пропал без вести. Все плакали, а она не верила и пришла к старику Якову, и рассказала, что Иоська ей приснился, сказал, что придёт, когда наберёт в тайге орехов, чтобы продать и купить новый дом. Потом, якобы, Иоська сел в поезд и поехал куда-то, а она, Ривка, кричала, чтобы он не ехал, что в бираканских сопках и так полно орехов, но Иоська не послушал её. Старик Яков сказал, что сон хороший, Иоська вернётся, и ещё сказал, что ему, Якову, надо отдохнуть. Ривка вышла, и, пока шла до ручья, все слышали, как она плачет.

Уж кто-кто,  а Эстерка знала, что муж её Яков может не сказать всего, потому что людям сейчас плохо и без плохих предсказаний. Яков всегда брезговал обманом, считал, что промолчать  – это не значит обмануть.

— Яков, – спросила Эстерка, – Иоськи уже нет?

— Иоська придёт когда-нибудь. Но жить они  не будут. Ривка умрёт плохой смертью…  Скажи мне, Эстер, зачем об этом знать Ривке?

— Куда ночь, туда и сон, – неуверенно произнесла Эстер, махнув рукой в сторону.

— Иоська придёт, – твердила Ривка всем, кто её спрашивал. – Иоська придёт, так сказал старик Яков.

И люди верили.

Когда война закончилась, Яков был ещё жив. А Иоська всё не приходил и не приходил.

— Иоська придёт, – твердила Ривка, – так Яков сказал, он никогда не обманывает.

И Иоська пришёл.  Где он был ещё год после войны, никто не знал. Иоська пришёл, и Ривка, ждавшая его самозабвенно, тронулась умом от счастья. Когда Иоська вошёл в дом, она посмотрела на него и спросила: «Ты принёс орехи?»… Говорят, она была самой красивой сумасшедшей из всех, кого знали в селе.

Иоська тоже был очень красивым и сильным. Он прошёл войну и, как  потом узнали, плен, но жить с Ривкой у него не получилось. И он ушёл. Куда и к кому – никто не знал. «Иоська придёт, – твердила Ривка, глядя на своё отражение в ручье,  – он соберёт орехи и придёт, Яков так сказал».

В 1956 году умер Яков. Его хоронили в гробу, как хоронили русских. Но после похорон в доме собралось десять мужчин (миньон), они молились и ели хлеб, макая его в вино, а под окнами дома бродила старуха с седыми космами. Она держала в руках истрёпанное извещение о без вести пропавшем и всё твердила: «Иоська придёт». Мужчины не слышали её, они молились.

…В особой камере Хабаровского следственного изолятора, в камере смертников, от скрежета дверей проснулся Физин муж Сашка. Едкий дым седыми космами Ривки Сосиной плеснул из пистолетного ствола в его лицо. Склонившись над расстрелянным, доктор констатировал наступление смерти, а прокурор поставил точку в протоколе возмездия.

Со временем  я стал замечать, что плохие сны сбываются гораздо чаще, чем хорошие. Вот, например, как говорила моя мама, что-то помнящая о снах от своего отца Якова, если снится рыжая собака, то это обязательно к врагу и неприятностям, которые надо ждать  от этого врага. И что вы думаете? В армии, а  служил я в стройбате, однажды мне приснилась рыжая собака, которая меня кусала. Весь день я избегал конфликтов и драк – а там, где я был, избежать их было трудно. Ночью мы вернулись с завода, где добросовестным солдатским трудом исполняли гражданский долг перед Родиной. В казарме, куда я вошёл последним, было необычно темно и шумно, брань смешалась с криками боли – шла резня между русскими и азербайджанцами. В драке никого не волновало, что я еврей, а посему уже через минуту кто-то ударил меня заточкой снизу вверх. «Вот вам и рыжая собака,» – подумал я. И ещё подумал: «Вот почему оказывается, когда я говорил бабушке что мне приснился дурацкий сон и пытался рассказать его, она махала рукой в сторону и ворчала: «Дуракам дурацкие сны снятся. Посмотри в окно и скажи: куда ночь, туда и сон».

ris-2Только не говорите маме

Почему, вы спросите, я попал служить в стройбат, куда редко призывали детей из приличных семей? Не знаю. Но думаю, если бы мама знала, куда я попаду, то легла бы на рельсы под поезд, который повёз меня из Хабаровска в Ангарск. Но мама не знала. Она была уверена, что через день-два она увидит меня в форме пограничника совсем недалеко от дома. В этом убедил её старый знакомый из призывной комиссии биробиджанского военкомата. Команда 220/18 формировалась в Хабаровске 20 ноября 1976 года, в день моего рождения. Не самый приятный подарок к празднику, но, увы, дарёному коню в зубы не смотрят.

Команду номер двести двадцать
Мне дал родной военкомат.
Родная мама,  вытри слёзы –
Твой сын попал служить в стройбат.

Пройдёт много лет и мама будет просить меня спеть эту песню, при этом не забудет сказать, что это она служила в стройбате вместе со мной.

Я ещё не знал слов этой песни, когда в поезде встретил тётю Галю, мамину знакомую, и просил передать маме, что еду в Сибирь — в город Ангарск — и там буду служить в стройбате.

– Я всё передам, Сашенька, – сказала тётя Галя и посмотрела на меня глазами, которыми смотрят вослед «скорой помощи», увозящей больного в реанимацию.

В тот же вечер она позвонила маме и передала слово в слово наш разговор в поезде.

Ну разве смогу  я передать словами мамину реакцию? Боже упаси. Это смогла бы сделать тётя Рива Сергеева — вахтёр общежития швейной фабрики и мамина подруга. Только она, и никто больше не изобразит выражение маминого лица, голос и всё остальное. Если я попробую рассказать об этом, подражая тёте Риве, то получится примерно так:

«Драбкина сняла трубку и ни с того ни с сего гаркнула: «Заткнись!» Она гаркнула так, что на вахте погасли две лампочки. Вы думаете, все замолчали? А как же! Никто не замолчал – все заткнулись.

– Это Галя, она видела Сашу, – сообщила всем Драбкина. Потом она «вросла» в трубку, как осколок в моего Сергеева, он ещё с войны врос и до сих пор болит.

– Галочка где ты его видела? В поезде? Его везут в стройбат? В Ангарск? Дура!

Трубка так легла на телефон, что будь это в нынешнее время, телефон пришлось бы покупать новый, но это было давно, тогда телефоны ещё не завозили из Китая.

– Ты понимаешь, что ты мне сейчас говоришь? Ты говоришь, что Сашу везут в стройбат. Этого не может быть, потому что у него десять классов, он играет на баяне и занимается спортом. О чём ты говоришь?

Если бы мог говорить телефонный аппарат, он бы расплакался и сказал: «Рива Яковлевна, ну сколько можно бить меня по голове, я же не виноват, что ваш Саша в стройбате…»

Стройбат: скоро «дембель»  –  читаю  в «Комсомолке»,  – военно-строительные отряды давно стали позором нашей армии.

Это ж подумать только! А наш начштаба майор Довжик много лет тому назад говорил то же самое, только использовал при этом слова  военной присяги: «…пусть меня постигнет суровая кара, презрение и ненависть моих товарищей…»

– Так вот, – говорил нам майор Довжик, – презрение и ненависть народа наши войска уже заработали, что же касается суровой кары, то вряд ли вам всем удастся её избежать.

Майор не ошибся. Сашка Сайфуллин ( он же Мулла), Климов ( по кличке Бог), да мало ли их из нашего призыва, кому суждено после одного срока тянуть другой. Кому лагерь, кому «дизель» ( дисциплинарный батальон), а кому и «психушка». Сашка Хрепков поехал домой со справкой именно этого учреждения,   как и ныне покойный Вовка Рожков, кстати, гордившийся полученной справкой, ибо она позволяла ему оказывать всякое неповиновение старшине, и даже гоняться за ним с огромным ножом, специально для этих целей одолженным из хлеборезки. И это только один призыв – ноябрь 1976 –1978.

И не очень страдали мальчики, меняя погоны ВСО на чёрную зэковскую робу – там не надо драться за пайку белого хлеба в столовой, спать по три часа в сутки, изо дня в день ходить по краю между зоной и волей. Там как себя поставишь, есть закон, а в  стройбате его нет. Молодых бьют каждый день, но раз в месяц кровавый шабаш достигает апогея. Это – день получки. «Салагам», как правило, оставляют денег на пару пачек «Беломора», всё остальное перекочёвывает в карманы «дембелей», а после в кассы магазинов, где спиртного в те годы было пруд пруди, да и парфюмерии промышленность изготовляла в изобилии. А к ночи не дай бог попасться «молодому» на глаза отдыхающих «дедушек»…

Хрипатый ( Сашка Хрепков), пока не попал в «психушку», имел два хобби: конопля и цитаты из доклада замполита части капитана Кобы. Того самого Кобы, который в солдатской курилке убеждал личный состав в том, что якобы сам видел на биробиджанском вокзале огромную надпись на еврейском языке «Хитроград».

Так вот, Хрипатый выкрикивает кобины шедевры о братской семье советского народа, но никто не смеётся, как обычно, и наша озлобленная толпа похожа на разломленную плиту, ощерившуюся арматурой. «Шестёрки» что-то орут в сторону стадиона, где собрались азербайджанцы. «Шестёрки» подогревают толпу к драке, а сами потом свалят. С той стороны тоже слышатся призывные вопли, но никто из нас не делает шаг вперёд, потому что у столовой стоит прапорщик Молчанов с двухстволкой в руках. Он обещает пулю первому, кто рванётся из толпы, и говорит, что за это ему ничего не будет…

К вечеру Молчанов сменится и увезёт с собой ружьё, а драка начнётся ночью. Заточка, направленная в живот, угодит в локоть, и с этого момента начинается другая история, о том, как еврейский мальчик стал почти героем стройбата.

Героем я никогда не был, более того, в детстве получал во дворе от малолетних хулиганов больше собственного веса. Всё закончилось в восьмом классе, когда я пошёл заниматься боксом. Все дворовые хулиганы тоже ходили в секцию бокса, и проблема вечно разбитых очков ушла сама по себе. Я думал, это навсегда, но ошибался, как ошибаются все в этом возрасте. На ринге я был один на один с противником, при этом судья следил за соблюдением правил. Другое дело стройбат. Там не было правил и судей. Там били без перчаток и всем, что попадало под руку, а мои занятия боксом… В общем, надо было всё начинать  сначала. По-другому бить, по-другому терпеть. Обо всём об этом я, конечно, не писал маме. И про майора Мешко не писал, иначе она бы добилась приезда в часть лично министра обороны.

А майор Мешко был просто удивительная   сволочь, способная на всё. Кулаками он почти не бил. В приступах гнева, а они у майора были регулярными, он бил табуретками, лопатами и даже кухонными бачками по голове. Мне от него ни разу не доставалось, но всё когда-нибудь кончается, и удача  тоже.

Удача покинула меня в тот момент, когда кто-то загнал мне заточку под локоть. Утром руку разбарабанило так, что она стала размером с боксёрскую перчатку. Фельдшер заподозрил гангрену, и меня повезли в Ангарскую больницу. Доктор долго лил в рану перекись водорода, а когда отправил меня за дверь, сказал медсестре: «Может случиться так, что мальчику придётся чикнуть руку».  «Чикнуть» — означало ампутировать. Я вдруг представил, как мы встретимся с мамой – у обоих нет правой руки. Ещё я представил, что не смогу играть на баяне, на гитаре и вообще ни на чём не смогу играть. Я заплакал,  не стесняясь молодой медсестры.

Утром все, кроме кандидатов на гауптвахту, выслушивают проповедь  отцов-командиров о братской дружбе народов и о непоколебимом ленинском пути нашей партии, и мы, русские, армяне, евреи, грузины, сядем в «скотовозки», и нас развезут по заводам, где мы ратным воинским трудом будем смывать вчерашний позор. Впрочем, самые блатные опять свалят, часть их работы возьмут на себя  «молодые» и «шестёрки».

– Вы должны быть благодарны Родине за то, что она предоставила вам возможность защищать её своим трудом. За это, кстати, вы ещё и деньги получаете…  –  так говорил наш замполит, и армейский плац утопал в слезах благодарности.

Если про стройбат, то можно ещё о многом. О том, например, что армейские проститутки, самые бесплатные в мире, наказывались дежурным по части тем, что их привязывали голыми к  флагштокам для всеобщего обозрения и позора. А ещё можно о том, как паскудно себя чувствуешь, когда кладёшь командиру роты  майору Мельничуку пятёрку за то, что он отпустил тебя в увольнение к матери, приехавшей к тебе за три тысячи вёрст. Может ещё о чём? Хватит…

Утро было морозным и счастливым. Рука приняла обычную форму, и я  вернулся в часть. Чтобы не маяться и не страдать от безделья, я в течение недели изо дня в день заступал дежурным по штабу. Рука долго не заживала, но едва рана стала затягиваться, произошло непредсказуемое. По Уставу я должен был утром сделать доклад первому вошедшему в штаб офицеру, что я и сделал, когда в штаб вошёл майор Мешко. Выражение лица майора красноречиво свидетельствовало о том, что ночь удалась, а утро было больным  и постылым. Я вытянулся по стойке смирно и, насколько позволила повязка, перетягивающая руку в области локтя, отдал честь, после чего чуть не отдал Богу душу. Ладонь руки явно не дотягивалась до козырька, и это взбесило майора. Он схватил меня за правую руку и притянул ладонь к козырьку. Долго заживавшая рана лопнула, что-то оборвалось в груди, и в этот самый момент левая моя рука автоматически отработала эффектный, неожиданный, как выстрел, прямой удар, который пришёлся в челюсть майора. Искры ещё не потухли в моих глазах, и потому я не увидел, как Мешко, ударившись головой о стенку коридора, с недоумённым больным лицом опустился на пол. В этот же момент о майора споткнулся вошедший командир части майор Мальков, не видевший удара. Он видел меня, корчившегося от боли и обиды и лежавшего на полу  зама по тыловой работе майора Мешко.

– Я не хотел… я не мог… я не должен был…

В кабинете командир части сунул мне в зубы сигарету и дал прикурить, после чего стала проходить дрожь, но способности произносить осмысленные фразы я ещё не приобрёл, и потому командир попросил честно описать на бумаге происшедшее. Терять было нечего, потому что всё было потеряно навсегда. Я представил холодную гауптвахту, камеру предварительного заключения, маму, которая этого не переживёт. Сигарета наполовину истлела, я потянулся к пепельнице, задел локтем лист бумаги, на котором писал объяснение на имя командира, и лист стал красным.

– Только не говорите маме, – первое, что я смог произнести, и протянул командиру лист, помаранный кровью и моими каракулями.

Из штаба я ушёл в санчасть на перевязку, а когда вышел, меня встречали «дембеля». Сейчас я знаю, как встречали Гагарина из его героического полёта. Правда, не было цветов и музыки. Я был первым «публично» набившим морду Мешко, и никто не хотел верить, что это получилось нечаянно.

В 1984 году в журнале «Новый мир» я прочитал роман Сергея Коледина «Стройбат»  – там было всё, и мне добавить было нечего. Закончив читать, я спрятал журнал подальше, чтобы он случайно не попался на глаза моей маме.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *