О чем помнила моя мама

О чем помнила моя мама

Продолжение книги Александра Драбкина «О чем помнила моя мама»

Мищигинер

Дурачок, придурок, как вам больше нравится, так можете и перевести с идиша это замечательное, доброе еврейское слово. Такие есть в каждом городе. Мищигинер — не обязательно пациент психиатрической больницы. Мищигинер — человек, живущий рядом с нами, имеющий странности, которые несколько отличают его от других, правильных, но абсолютно неинтересных людей.

Мищигинер — особенность города нашего замечательного детства. В каждом районе, на каждом предприятии были свои мищигинеры. Их знали все, над ними смеялись, но никто не обижал — это считалось грехом. Впрочем, слово «грех»  вряд ли уместно в данном случае, поскольку относится оно к разряду религиозных, а мы в те годы верили только в себя, а кто-то ещё и в Коммунистическую партию Советского Союза.

Хороший мищигинер — подарок  любому коллективу. А что вы думаете, легко восемь часов простоять у станка рабочему, пусть даже «Победителю социалистического соревнования», отработать смену   и не улыбнуться ни  разу? Не то слово — наказание. А удивительное и, главное, смешное — всегда рядом.

*  *  *

На заводе «Дальсельмаш», а может в другом замечательном дружном коллективе, тоже был свой мищигинер. Ну  абсолютный мищигинер, в полном и переносном смысле этого удивительного еврейского слова. Звали его распространённым в те годы именем Арон. Он работал смазчиком в цехе и был гордым хозяином будки для хранения масел, а также пары маслёнок. Через определённый период времени Арон покидал будку и выходил в цех с маслёнкой в руках, обеспечивая бескоррозийную работу станков и агрегатов.    ris-1

В один из душных летних дней, в момент добросовестного исполнения своих трудовых обязанностей, по пути следования к станку, жаждущему смазки, Арон встретил инженера по технике безопасности и ещё одного такого же инженера, максимально перегруженного непосильной работой. Назовём его инженером по подготовке кадров. Такие имелись на каждом уважающем себя предприятии. Итак, два «инженера», встретив Арона  с лицами, не обещающими ничего хорошего, спросили строго:

— Как называется ваша должность, и что вы здесь делаете?

Арон ответил, что он смазчик, что у него есть будка и маслёнки, и что он исправно смазывает станки.

— А знаете ли, товарищ смазчик, что вы грубо нарушаете технику безопасности, работая с вредными маслами без противогаза, и за это полагается штраф в размере десяти рублей?

Не то чтобы Арону стало плохо, ему стало очень плохо, и он закричал, что это несправедливо, что он готов носить любой противогаз, а десяти рублей у него просто нет и быть не может, потому что он получает в месяц всего шестьдесят рублей.

Переглянувшись между собой, «инженеры» отнеслись к Арону с пониманием, но сообщили при этом, что помочь ему ни чем не могут, потому  что у них нет противогазов, а вот право наказать Арона есть. Арон уже искренне плакал, когда в проходе цеха появился  заводской пожарный, или ответственный за противопожарную безопасность. Он был хороший мужик, и, по просьбе «инженеров»,  мог оказать сочувствие Арону, и дать ему противогаз. Это было спасением, но главный пожарный, не улыбнувшись, сообщил, что противогаз не имеет бачка, он оснащён только шлангом. «Инженеры» согласились пойти на нарушение и не наказывать Арона  при том условии, что тот немедленно наденет противогаз и приступит к работе. Арон согласился, однако и тут его ждало разочарование. Размеры противогаза  не позволяли поместиться туда голове Арона, потому что нос его был огромных, но не удивительных для его национальности размеров. По трагическому стечению обстоятельств этот  фактор просто выпал из поля зрения гениальных российских конструкторов. Но «инженеры», видимо не напрасно их так называли, моментально придумали выход из создавшейся чрезвычайно сложной ситуации  и предложили вырезать в противогазе отверстие для носа, что, с согласия Арона, сделано было незамедлительно. После того, как все участники событий дружными усилиями втиснули голову Арона в противогаз, смазчик направился к станкам…

Шутники, первыми насладившись результатами своего плодотворного труда, скрылись с места происшествия уже через пять минут. Когда Арон в противогазе с носом наружу и со шлангом, который поместили в карман брюк, вышел смазывать станки, работа в цехе была сорвана окончательно и бесповоротно. Цех был ввергнут в истерику, и лишь оставленные на время станки укоризненно молчали, а Арон наотрез отказывался снять противогаз даже по требованию бригадира.

Потом было партийное собрание, заседание партийного бюро и строгие выговоры с занесением в партийную учётную карточку каждому, кто был причастен к розыгрышу. Заодно наказали бригадира, мастера и начальника цеха — за срыв плана.

*  *  *

Сёме не повезло. Он тоже был порядочный мищигинер, но на предприятии, где он работал,  должности смазчиков предусмотрены не были. По традиции того времени все должны были работать, и мищигинер в том числе. Проблема — куда его пристроить. На фабрике, которая относилась к предприятиям лёгкой промышленности, работали в основном женщины, а Сёма хоть и мищигинер, но мужчина. Впрочем, мужские руки нужны везде, главное, чтобы они росли не из  …  А в нашем случае они росли как раз оттуда. Тот, кто видел, как Сёма работает, обязательно желал ему, чтобы у него руки не болели… по самые локти.

Для начала Сёму пристроили в РСЦ — ремонтно-строительный цех — маляром. Его первым заданием было покрасить полки на складе. Работа не сложная, хотя  душная. Но если вы ждёте, что я опять начну вам рассказывать про противогаз, то ошибаетесь. Ничего подобного там не произошло. Сёма приступил к работе, а когда бригада ближе к обеду пришла его навестить, то стала свидетелем  изумительного зрелища. Сёма, покрасив нижнюю полку, залазил на неё и красил следующую, верхнюю, и так до самого потолка. В итоге все имели *цурэс, и Сёма в первую очередь.

Но куда-то же его надо было девать, а куда? Бригада маляров не попрекала Сёму куском хлеба, который для него зарабатывала, а нашла ему всё-таки применение — Сёма стал гонцом. Он мог сбегать и принести краску из склада, газировку из автомата, водку из магазина — последнее для бригады было  немаловажно. Все тайные ходы и выходы с территории фабрики Сёма знал  лучше, чем вахтёры-охранники. Но и тут не обошлось без конфуза. Выйдя через проходную за водкой, на обратном пути Сёма решил сократить путь и полез через фабричный забор. Он взял высоту путём неимоверных усилий, и высота ответила ему тем же — она взяла Сёму. Ему оставалось только спрыгнуть вниз на фабричный двор, но именно это сделать не представилось возможным. «Почему?»  —  спросите вы. Так ведь осень. А рабочие куртки в те годы шились не в дружественном нам Китае, потому они были крепкими и надёжными, как вся наша лёгкая промышленность. Зацепившись курткой за забор, Сёма повис на нём, и все попытки сняться самостоятельно успехом не увенчались.

«Всё очень просто, — скажите вы. — Расстегни куртку и спрыгни вниз». Может, куртку Сёма и оставил бы на заборе, а как быть с водкой? Это настолько бы возмутило  общественность, что Сёме мало бы не показалось. Кстати, куртки тоже в те годы на улице не валялись. Сёма висел и ждал. А что может быть полезнее в процессе ожидания, нежели здоровый сон. И Сёма уснул. И был разбужен лично директором фабрики, который совершенно случайно проходил мимо. Он позвал мужиков и Сёму сняли с забора вместе с курткой и водкой…

Потом его отправили в пионерский лагерь. Нет, не вожатым, и не воспитателем ни в коем случае — маляром в ту же бригаду, но подальше от производства.  Мужики, приехавшие  ремонтировать  лагерь, естественно,  не могли допустить его к малярным работам. Ему поручили жарить рыбу. В бытовке имелась газовая плита, Сёма сказал, что умеет ею пользоваться, и всё… Мужики ушли работать и пообещали в одиннадцать явиться к завтраку.

В рационе маляров на завтрак полагается минимум сто граммов водки, иначе работы не будет. Рыба стояла на столе, водка тоже, и всё это обещало изумительную радость. После первой стопки грубые от работы руки маляров потянулись к рыбе. Попробовав её, мужики начали выбегать из бытовки, а когда возвращались — спрашивали, что Сёма сделал с рыбой? И Сёма отвечал, что он её жарил.

—  А как ты её жарил, мищигинер? — догадался спросить бригадир дядя  Саша, и Сёма ответил, что рыбу, как и полагается, он обвалял в муке, которую взял в бачке. И он-таки показал, где взял муку. Мужики посмотрели в сторону бачка, развернули его ( чего не догадался сделать Сёма)  и прочли надпись. Даже такие мищигинеры, как Сёма, в те годы умели читать. И надпись на бачке Сёма    успел прочесть раньше, чем это сделали мужики, и потому был уже недосягаем для них. «Хлорка» — было написано красной краской на том самом алюминиевом бачке.

Сёму в тот день так и не нашли, а в городе он подал заявление об уходе из бригады маляров по состоянию здоровья. Запах краски ему был явно противопоказан.

Таких мищигинеров в нашем городе больше нет. И это грустно.

*Цурэс — несчастье  (идиш ).

Еврейская бригада

Бригаду называли еврейской вовсе не потому, что в ней работали евреи. Это был коллектив будущего, светлого будущего победившего всех нас социализма. Будущее виделось весёлым, как вся европейская бригада, неунывающим, как Гриша Сигалович, добрым, как Аркаша Гуральник, мудрым, как Изя Турок, беспечным, как старик Бэрик. А каждый из них был уникален и вносил свою лепту не только в победу самого социалистического соревнования нашего города, но и в формирование хорошего настроения у всего интернационального фабричного народа. Всё начиналось утром с перекура, ещё до включения станков.

— Утром,  как обычно, — вещал кому-то старик Бэрик, — я разбудил Сурочку и сделал свои мужские дела. Потом позавтракал бутербродиком и сюда, что делать?

— Бэрик, мало верится, что ты по утрам с Сурочкой ещё можешь делать свои мужские дела.

— А что тут такого? Подумаешь, взял помойное ведро, вынес на улицу.

ris-2Бэрик был неповторим. Всё в его доме решала Сурочка, во всяком случае, так считали в  бригаде. Поэтому если у Бэрика, приехавшего на месяц в колхоз на сельскохозяйственные работы, с собой не было электробритвы, то «её в рюкзачок не положила Сурочка».

— Изечка, — просил он дядю Изю Ярмаркова, — ты  не дашь мне побриться свою бритвочку, потому что мою бритвочку Сурочка не положила в рюкзачок.

Потом с наслаждением брился чужой электробритвой, приговаривая при этом: «Изечка, где ты взял такую хорошую бритвочку?  Скажи мне марку.

— Эта марка «Берцк», — гордо отвечал дядя Изя  — А чем  тебе она так понравилась?

— В первый раз в жизни, — говорил Бэрик, — я бреюсь такой бритвочкой. Я даже не чувствую  как бреюсь. Когда я получу кварталочку, то попрошу Сурочку, чтобы она купила мне «Берцк».

— Попробуй с неё снять пластмассовую крышку, и ты всё почувствуешь. А когда получишь кварталочку, — ехидничал дядя Изя, — попроси Сурочку купить тебе на рыночке *абисэле сейхл.

Дядя Изя не считался главным хохмачом еврейской бригады, но говорить о нём без улыбки может только человек вообще не способный улыбаться. Чаще всего я вспоминаю его, гордо несущего по цеху свою маленькую фигуру в замызганной телогрейке, на  спине  которой мелом было написано  «Предсидатель колхоза». Так называли его потому, что в период сельскохозяйственных работ Исаак Шлемович откомандировывался в подшефный колхоз, где с весны до осени руководил посланцами швейной фабрики. Он нежно любил жену и писал ей стихи. Одно из наиболее значимых заслуживает-таки цитирования. Нина Григорьевна, жена дяди Изи, пришла с работы и нашла записку на кухонном столе: «Дорогая моя Нина, Я ушёл в магазине. Не обижайся, дорогая, что я так люблю тебя». Кто скажет, что это не замечательные стихи, тот вообще ничего не понимает в настоящей поэзии.

В дяде Изе поразительно уживались искренняя щедрость и плюшкинская бережливость. Для него стало трагедией узнать, что жена выбросила на помойку свадебный костюм. В это время старшей дочери дяди Изи было уже 32 года.

Весной 1980 года умерла моя бабушка. Она была очень старой, в связи с чем не приходилось говорить о том, что смерть её стала неожиданностью для семьи.  Однако  любая смерть печальна и полна малоприятных хлопот. Перед смертью старуха Эстерка, так звали мою бабушку, просила похоронить её без музыки. Насчёт гроба, оградки и памятника указаний от неё не поступало, а значит, эти необходимые атрибуты погребения нужно было изготовить и, естественно, в цехе, а где ещё. Раньше всё было проще и дешевле, особенно если ты работал в таком коллективе как экспериментально — механические мастерские Биробиджанской швейной фабрики. Именно там я работал токарем рядом с еврейской бригадой  слесарей. Мастер цеха Яков Наумович Рабинович дал команду изготовить оградку и памятник двум бригадам, одна из которых была еврейской. Всё сделали быстро. А в конце дня ко мне подошёл старик Бэрик:

— Сашенька, надо бы пятёрочку, чтобы поблагодарить людей. Они сварили оградку.

Я ничего не имел против и дал деньги. А вечером того дня ко мне подошла вся еврейская бригада, все, кого я называл вначале. Они подошли, и кто-то из них стал подталкивать вперёд старика Бэрика.

— Говори, — обращаясь  к Бэрику, сурово сказал дядя Изя.

— Давай-давай, — поддержала дядю Изю бригада.

— Сашенька, — сказал Бэрик, — я у тебя занял пятёрочку, так я тебе её отдаю.

Я искренне не понимал происходящего.

— Что случилось? — спросил я у мужиков, которые смотрели на меня с сочувствием, а на Бэрика с негодованием.

— Он брал у тебя деньги, Саша? — мягко спросил толстячок Гуральник.

— Я дал ему пятёрочку, чтобы вы помянули мою бабушку, —  ответил я, почувствовав, что только этим можно спасти Бэрика от всеобщего презрения.

— Сашенька, ты наш, ты вырос у нас на глазах, и мама твоя текстильщица, она тоже наша. Он не мог… Ты понял? — он  уже обращался к Бэрику, — ты не мог брать у него деньги, и всё. Мы семья, мы родные. Мы — люди…

Бэрик протягивал мне обратно пятёрочку, а у меня не поднималась рука взять её. И говорить я тоже не мог, потому что боялся заплакать.

Я не помню, были ли они на похоронах и помянули ли мы вместе бабушку.

Прошло много  лет. На старом рынке в Тель-Авиве  за одним из прилавков, где продавались яблоки, стоял старик. Время от времени он на изумительной смеси русского и ломаного иврита выкрикивал цену и зазывал покупателей:

— Яблоки, *хамеш шекель…

Кто-то из русскоязычных покупателей переспросил:

— Почём яблоки?

— Я же русским языком тебе говорю — пять рублей, пятёрочка.

Оглянувшись по сторонам и убедившись, что израильтянина, хозяина товара, нет рядом, дядя Изя шепнул земляку на ухо:

— Давай один шекель и уматывай.

Наблюдая эту картину, я моментально вспомнил еврейскую бригаду, надпись «Предсидатель колхоза» на фуфайке дяди Изи, шутки над стариком Бэриком, возвращение мне пятёрочки…

Я почти бежал к выходу. Вот ещё не хватало, чтобы в чужой стране кто-нибудь услышал мой плач…

*Абисэле сейхл — немного мозгов (идиш).

*Хамеш  — пять, шекель  —   валюта Израиля.

Рисунки Владислава ЦАПА

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *