О том, что закончилось в детстве

О том, что закончилось в детстве - Рисунок Владислава Цапа

Рисунок Владислава Цапа

Продолжаем публикацию рассказов Александра Драбкина, вошедших в сборник «Зачем мне это все», который в настоящий момент готовится к изданию

Зяма

Тепло, душевно и даже весело поминали мы искренне любимого в нашем городе человека Геннадия Акимовича Германа, бывшего директора филармонии, умершего сорок дней тому назад. Я когда-нибудь расскажу вам о нем, но не сейчас. Близких ему людей мы тоже поминали, ибо, по преданию, душа Акимыча именно на сороковой день должна на небесах встретиться с ними. Может, поэтому сороковой день, как день скорби, никем не воспринимался. Все радовались за ушедших и встретившихся на небесах. За столом вспомнили, что Акимыч мог встретиться там и с Володей Землянским, а для друзей просто с Зямой. История, связанная с ним, ожила сама по себе и покатилась по столу разноцветным воздушным шаром, случайно и не к месту залетевшим в ресторан.

Зяма был русским режиссером местного еврейского театра «Когелет» и, как все режиссеры, имел такие прибабахи в своей гениальной голове, какие многим и не снились, а если и снились, то, поверьте, не в самых добрых снах.

А что вы думаете, только он, Зяма, ни с того ни с сего в селе Дубовое, что в пятидесяти километрах от города, мог, используя свои исключительно творческие связи с прокурором района, разыскать в выходной день работника театра и почти принудительно доставить на рабочее место, и для чего?..

Не скрою, прокурором Биробиджанского района в те годы был я, автор этого повествования, человек искренний и даже наивный, когда речь идет не о преступниках, а о друзьях. Наверняка Зяма хладнокровно просчитал это мое качество, когда позвонил однажды в мой кабинет и голосом человека, которому только что сообщили о его предстоящей смерти, попросил меня об исполнении последнего желания.

— Саша, если ты мне не поможешь, то мне не поможет никто, — сказал Зяма. — Мне нужно найти человека, который уехал зачем-то в село Дубовое. Этот человек работает у меня в театре. Завтра нас посетит сам губернатор Николай Михайлович Волков, и если человек не приедет…

— Ты знаешь его адрес?- спросил я.

— Если бы я знал его адрес, у меня была бы машина, а лучше вертолет, то зачем я бы тебе звонил?

К сожалению, и у меня на момент этого исторического телефонного звонка не было ни адреса, ни машины, ни вертолета, но отказать Зяме… Господи! Сколько раз до этого случая и после него я мечтал, как откажу Зяме один раз и навсегда, но не мог. В том было могущество Зямы, ему не получалось отказывать.

Естественно, прокурор района — не последний человек, и если у него нет машины, то он может ее у кого-нибудь попросить, и ему вряд ли откажут. И тогда я позвонил в Дубовское отделение милиции, где работали добрые мои приятели прапорщик Лось и сержант Пивкин. Очень по-дружески я поставил им задачу — установить адрес человека и незамедлительно обеспечить его доставку в городской Дворец культуры.

Именно в этом самом месте я должен передать слово человеку, которого, во-первых, искал Зяма, а, во-вторых, который начал рассказывать эту историю за столом… Но, прежде чем передать ему нить повествования, должен-таки сказать вам, что человек этот, Саша Палов — с виду приличный человек. На вопрос, кем он работал во Дворце культуры, он, на мой взгляд, нескромно отвечал: «Всем». Как человек может работать «всем», я до сих пор так и не понял, но, наверное, такие должности в отраслях культуры существуют, раз за нашим столом его никто не поправил.

— Я, вообще-то, приехал к маме, — начал свой рассказ Саша. — У меня законный выходной, а вчера еще давали зарплату, если это вообще зарплатой можно назвать. Деревня, свежий воздух! Естественно, я с мужиками употребил, потому что имею право, и лег спать. А что еще надо после зарплаты? Выходной в гостях у мамы в деревне. Просыпаюсь не от крика петухов, как это любят описывать литературотворцы, а от того, что меня будят целых два милиционера, сержант Пивкин и лейтенант Лось.

— Не лейтенант, а прапорщик, — поправляю я рассказчика, потому что знаю, что Лось именно прапорщик, а Саше просто спьяну некогда было разбирать, как у Лося на погонах расположены две звездочки — вдоль или поперек.

«Ох, и зануда же я», — подумал я сам о себе, но вслух ничего говорить не стал. Пусть продолжает.

— Они, милиционеры эти, — продолжил Саша,- сказали мне собираться, потому что меня срочно вызывают на работу в связи с приездом губернатора области. Хорошо, что в те годы нас не собирался посетить президент России Медведев, а всего лишь губернатор, и требуется мое присутствие. Но что поделаешь, должность обязывает. Я оделся, умылся, естественно. А как же неумытым — да к губернатору, и, отказав себе в желании опохмелиться, пошел следом за представителями власти. Жду, что сейчас меня усадят в приличную машину с водителем, от которого исходит запах французского парфюма, и повезут в город. Ай, нет! Милиционеры в два жезла долго пытались остановить попутную машину, да только у них ничего не получалось. Мало того, что на нашей трассе редко встречаются машины, так они еще и не берут попутчиков. А все потому, что в нашей деревне жители уже не боялись милиционеров, так еще и мест свободных в машинах не было. Выходной день, все под завязку.

Машина совсем не представительского класса все же была остановлена работниками ушедшей в небытие милиции. И меня доставили в город унизительным для творческого человека способом — под принуждением. Да! Губернатор. Да, области, да, режиссер театра требует, но из постели, срочно, через милицию!..

Землянский, царствие ему небесное, даже не поднялся с дивана, когда я вошел к нему в кабинет.

— Приехал? — спокойно спросил он так, как будто бы для прихода в театр мне нужно было перейти через дорогу.

— Что случилось? — спросил я вместо ответа. — Что я должен сделать к приезду губернатора?

— Какого губернатора? — в свою очередь спросил он. — Ах, да, губернатора. Да кому мы нужны со своим театром, чтоб к нам еще приходил на репетицию губернатор. До спектакля — месяц.

— А зачем тогда меня привезли? — чувствуя себя не ВСЕМ, кем считал себя до того, а конченым идиотом, — все-таки спросил я.

— Ты обещал мне найти метр толстой прочной веревки, помнишь?

— Какой веревки, о чем ты?

— Толстой веревки, чтобы подвязать платформу, на которой будет стоять актер.

— Ну, помню, есть веревка, так до генеральной репетиции еще неделя.

— Тащи веревку.

Я принес веревку и отдал ее Зяме.

— И это все, ради чего ты меня вызвал через милицию?

— Причем тут милиция, в милиции я никого не знаю, я попросил прокурора района Драбкина, а как он тебя искал, это его дело.

— А губернатор тут причем?

— А стал бы тебя прокурор Драбкин искать из-за одного метра веревки?

Зяма — Владимир Александрович Землянский — сейчас далеко. Его нет с нами уже несколько лет. Может, сегодня его душа тоже встретилась на небесах с Геннадием Акимовичем Германом, и они смеются вместе с нами, сидящими за этим столом.

Как хоронили писателя

Кто знает, счастье ли это — быть похороненным с почестями? Те, кто от нас уходит, уносят эту тайну с собой, зато те, кто остается, порою похороны обсуждают не менее эмоционально, чем свадьбы. Там есть, о чем поговорить и вспомнить. Но чтобы так…

Короче. Хоронили известного в нашей области писателя. Человек был хороший, переживший много горя и много радости, умевший быть принципиальным и преданным. Принципиальным писатель был до такой степени, что публично отказался от присланного ему из Америки зимнего пальто.

— Я не нуждаюсь в капиталистических подачках, — заявил тогда писатель, потому что был убежденным коммунистом и патриотом области.

А зря, между прочим, отказался, буквально через неделю после этого он простыл и заболел бронхитом, который долго лечили врачи и потихоньку, чтобы никто не услышал, сетовали на писательский патриотизм. Дескать, если бы получил он это чертово пальто и носил бы его, то не простыл бы и не заболел, а так — возись теперь с ним.

А преданным он был коммунистической партии, которая выкинула его из своих рядов в сорок девятом, не спасла его от сталинских лагерей, но зато организовала его достойные похороны.

Хоронили с большими почестями. В городе не было тогда траурного зала, в синагоге не заказывали кадиш, в православном соборе не отпевали и не читали поминальных молитв. Почему? Об этом может спросить только тот, кто недавно живет в Биробиджане. Старожилы-то знают, что в те годы в Биробиджане не было ни приличной синагоги, ни раввина, ни православной церкви. Мало того, что всего этого в нашем городе не было, так и покойный был заядлым, убежденным, преданным коммунистом. И атеистом, конечно, несмотря на то что одному только Богу было известно, как выжил он в сталинских лагерях. Только ему, Господу, покойный мог задать вопросы, на которые его любимая коммунистическая партия тогда еще отвечать отказывалась.

Итак, хоронили с почестями из городского Дворца культуры — а как иначе: все, что могли. Вместе с ним уходила из жизни еврейская литература нашего маленького города. Уходила навсегда, и было горько даже тем, кто вовсе не умел читать на идише.

Думаю, что там, на небесах, он тоже улыбнется вместе с нами, услышав этот рассказ, может, он и тогда улыбнулся, когда произошло все то, что будет мною рассказано, но покойным не дано улыбаться.

Я работал в еврейской газете «Биробиджанер штерн» и видел его много раз, но убейте меня, я по сей день ничего не знаю о его чувстве юмора.

Яков Дегтярь, мой давний товарищ, казалось, рожден был с хохмой на языке, а потому шутить научился раньше, чем разговаривать и проситься на горшок. Огромный рост и чувство юмора были и остаются главными достоинствами Якова по сей день. Этот огромный, милый и добрый доктор-рентгенолог в те годы утверждал, что как бы ни смотрело за нами всеми КГБ и какими бы сведениями ни располагало, он, Дегтярь, все равно опаснее. Потому что каждого КГБэшника насквозь видит и при необходимости может положить в секретный архив даже фото содержимого желудка какого-нибудь носителя щита и меча.

Итак, Яков — доктор, я — журналист. Мы любим литературу и потихоньку что-то пишем в стол. Мы оба уважали покойного писателя, и оба пришли его хоронить, и даже согласились выносить его гроб из помещения Дворца культуры. Всего нас было шестеро, кому поручили вынос тела. По отнюдь невеселому стечению обстоятельств, Яков нес гроб со стороны головы покойного, я же шел впереди него, поддерживая середину изделия биробиджанского спецавтохозяйства, рост мой был гораздо ниже Яшкиного, и, как я ни тянул вверх свои руки, особой помощи от меня не было. Две шеренги людей с траурными лицами и венками образовывали широкий коридор, по которому мы шли.

Уже совсем немного оставалось до катафалка, а руки уже отваливались от нагрузки, и вдруг за своей спиной я услышал скорбный голос врача-рентгенолога: «Наши врачи, б…дь, как они лечат. Если бы всегда выносили гробы своих пациентов, они лечили бы совсем по-другому…» Я лишь на долю секунды повернул голову назад и увидел печальное лицо огромного, очень уставшего доктора. Когда дошел до меня смысл сказанного, то вес несомого груза и боль в руках показались мне мелочью по сравнению с болью в мышцах лица и живота.

Это была боль от напряжения. Она единственная могла помешать тому, чтобы, не дай Бог, не позволить себе рассмеяться. Потом, уже на кладбище, я сказал Якову, что он сволочь, а тот, в свою очередь, поинтересовался, кто изготовил постамент для траурных речей, и так же серьезно (он не умеет по-другому) сказал, что надо бы посоветовать директору кладбища очень бережно подойти к хранению этого имущества.

— Високосный год только начался, — с очень печальным выражением лица сказал Яков.

Я стоял на кладбище и пропускал мимо ушей кладбищенский бред траурного митинга, и, лишь услышав отдельные фразы Якова Дегтяря, вдруг вспомнил свою покойную бабушку.

Как-то, недопив стакан чая, она вышла из кухни. А когда вернулась, увидела, что ее любимое место за столом занял я.

— Саша, — сказала она, — теперь я знаю, почему покойники не встают.

— Почему? — спросил я.

— Они боятся, чтобы их место никто не занял.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *