Очарованный странник

Очарованный странник

из архива Маши Макаровой

Девочка с открытым детским взглядом, смешной прической ежиком, маленьким рюкзаком, большим фотоаппаратом и музыкальным акцентом длинный путь от Варшавы до Владивостока преодолела романтично — на поезде.

А потом приехала в Биробиджан: всего на три дня — искать материал для диссертации, знакомиться с натурой для съемки фильма.

Маше Макаровой двадцать три. Она родилась и выросла в России, живет и учится в Польше, преподает в колледже русский, прекрасно говорит на польском, пишет статьи для журналов, интересно мыслит, изящно формулирует, занимается еврейской историей и читает на идише.  А еще Маша  — католичка.

И это не противоречия — это многогранность.

О многогранности, творческих порывах, любви к истории и людям как ее отражению мы и поговорили.

— Маша, мне совершенно непонятно, как это все случилось в твоей жизни. Давай по порядку.

— Я родилась в семье с разнообразными корнями, в Смоленске. Это очень многонациональный город, там даже есть такая «любительская» синагога на дому. Первое образование получала в Смоленском университете — это был филологический факультет: русский язык и литература, училась очно, а заканчивала экстерном. У меня были очень хорошие преподаватели, они мне многое дали. До сих пор помню, как один из них рассказывал о пушкинской дуэли и плакал на лекции… В МГУ я не поступила (может быть, к счастью?) — и уехала в Польшу.

— Почему именно Польша?

— Меня всегда интересовала эта страна, у мамы — польские и еврейские корни. Я сначала удивлялась, почему мне так легко дался польский язык, и только потом поняла. Мое второе образование — польский язык, издательское дело и журналистика, культурология Восточной Европы.

— Когда ты все это успела?

— Училась в  четырех вузах одновременно. И сейчас учусь: теперь аспирантура по славистике и иудаика. В планах — научное объединение по модели Оксфорда: выбираешь себе тьютора и занимаешься под его руководством.

— Ты ценишь этот самый «человеческий фактор»?

— Мне очень нравятся исследования, в которых главным являются люди. То есть можно изучать историю, читая книжки и документы, а можно изучать историю, разговаривая с людьми. Мне ближе второе. То, что говорят люди — главное, это их переживание истории, это самое интересное — такое свидетельство человеческой памяти, механизм памяти — для меня это самое важное.

— Но ведь это не только самая интересная, но и самая субъективная часть истории?

— Да, и поэтому многие историки боятся использовать найденное. Например, есть такая книга о Биробиджане одной немецкой исследовательницы, она тоже приезжала сюда несколько лет назад, разговаривала с людьми, но в итоге интервью включила в книгу только как подтверждение исторических фактов.

— Для тебя эти реальные встречи с теми, кто помнит истоки, — основная цель?

— Для культуролога и лингвиста это самое необходимое, потому что для нас ценно не то, насколько эта человеческая память соответствует действительности, а то, как она изменяет действительность и почему это происходит именно так. Люди могут рассказывать о том, чего не было, но вопрос в том, почему они об этом рассказывают. Это такая мифологизация.

— Мифы ведь отражение сознания людей. Получается, что отчасти это еще и психология?

— Да, конечно. Мне кажется, в таких местах, как Биробиджан, особенная психология: это такая психология двойного человека, то есть самоидентификация, отношение человека к себе как к еврею и как к русскому.

— А как обстоят дела с самоидентификацией у тебя? Ты ведь одновременно погружена в три разные культуры: русскую, польскую и еврейскую. Ты — между двух полюсов: Польша и Россия. И удивительный выбор религии — католичество.

— Я — биполярный человек, обе мои страны дороги одинаково. Русские, польские и еврейские корни — это у меня по маминой линии, а со стороны папы — татарские. Мои родители не религиозны, еврейских традиций в семье никогда не было, поэтому католичество — мой взрослый, осознанный выбор. К сожалению, я  не помню своих бабушек и дедушек, связь с еврейством была утеряна, но для меня она очень важна — важно поддержать ее, открыть что-то новое.

— Мы до сих пор не огласили тему твоей диссертации…

— Я пока в раздумьях, не могу сформулировать. Хочу писать о самоидентификации евреев в Биробиджане, но не в одном поколении, старшем, а о том, как менялось, развивалось это определение себя. Меня интересуют польские евреи здесь, первые колхозы — в Бирофельде и Валдгейме.

— Почему научный путь привел тебя именно в Биробиджан?

— Выбирала тему для диссертации, связанную с этнолингвистикой, наткнулась на информацию о том, что польские евреи уезжали в Биробиджан, ну и у меня в семье говорили о Биробиджане, кто-то из родственников здесь жил, но точной информации нет. Потом литература об этом городе — художественная и воспоминания…

— Влюбленность в придуманный образ? Романтичная мечта?

— (Улыбается). До сих пор не верю, что я в Биробиджане! Когда в первый раз едешь на полевые исследования, всегда волнительно: я слышала разные мнения, жила ожиданием… Вообще в Европе есть огромный интерес к Биробиджану среди молодежи, которая связана как-то с еврейскими темами. Например, моя подруга была здесь несколько лет назад — вспоминает с восторгом. И когда я написала своим, что, наконец, еду, получила кучу ответов о том, как они все мне завидуют.

— И вот ты выходишь на вокзале…

— О, это такой восторг! Стоишь на перроне, а на идише написано название города — с ума сойти! (смеется). А еще поезд отправлялся в 7.40 — это, конечно, тоже порадовало.

— И как наложилось представление на реально существующее место?

— Мне очень нравится в Биробиджане, я бы хотела сюда приезжать еще и приеду осенью, надеюсь, на месяц: буду серьезно работать над диссертацией. А еще я бы хотела участвовать в летней школе идиша. Вообще это уникальный город, сложно сказать, кем чувствуют себя люди здесь сейчас, но в нем нужно обязательно поддерживать еврейскость. Биробиджан — не русский город, он европейский для меня.

— Европейский?!

— Да, такой маленький городок с тихими, узкими улочками. Красивая набережная, деревья… И везде я ищу следы присутствия еврейской ментальности — фиксирую, на будущее.

— А какие еще планы на будущее, кроме защиты диссертации?

— Я хотела бы развиваться в области иудаики, у меня много есть, если можно так сказать, мечт. Я бы хотела сделать летнюю школу иудаики в Польше для студентов. А сейчас мы с подругой занимаемся проектом экскурсионной трассы на востоке Польши, которая связана с многонациональностью живущих там людей. Хотим, чтобы эти места были видны: там жили русские, поляки, евреи, украинцы… В этих местах мы планируем установить таблички, отметить их, чтобы даже в GPS можно было посмотреть — вот здесь, к примеру, когда-то была синагога. Еврейская Польша ведь до сих пор существует.

— А как сейчас в Польше с межнациональными отношениями?

— В мире говорят, что Польша — это самая антисемитская страна, но поляки борются с этим сложившимся образом. Я работаю в организации, которая проводит польско-еврейские встречи молодежи, у нас есть стремление показать, что Польша — это не только Освенцим, Холокост, большое кладбище всех евреев, но и место, где сейчас живут евреи и могут жить.

— Ты можешь назвать себя человеком, который занимается ломкой стереотипов?

— В какой-то мере да. Для многих людей евреи в Польше — это далекое прошлое, о котором они мало знают, а когда видят, что они реальные и живые, люди, которые сидят рядом с тобой — это сразу ломает стереотипы. Огорчает меня и то, что говорят о России.

— Русские не любят поляков, поляки не любят русских?

— Да, это тоже распространенный стереотип. Но дело в  том, что у нас нет представления о другом народе. Когда я писала бакалаврскую работу, опрашивала людей моего возраста — около 400 человек: что они знают о польской культуре? И выяснилось, что для нас польская культура — это все еще Мицкевич и Шопен, да и для поляков часто русская культура — это то, что было в советскую эпоху.

— Приходилось ли тебе сталкиваться с непониманием? Мол, что ты, Маша, делаешь, зачем тебе это нужно?

— Приходилось, конечно. Но на самом деле сейчас есть большой интерес к еврейской культуре, еврейским фестивалям, кино, музыке, еврейские темы в науке — что называется, в топе. А, например, на курсы идиша со мной ходит много поляков. В Варшаве есть молодые люди, которые в своем кругу говорят на идише: они собираются, читают книгу, а потом обсуждают ее.

— А как ты думаешь, справедливо ли мнение о том, что идиш — умирающий язык?

— Я не хочу, чтобы он умирал. Идиш — красивый, он мне очень интересен, когда-то учить начинала по самоучителю — целый год сама занималась, а потом уже на курсы пошла. Говорю я пока не очень хорошо, но тексты понимаю, а это для меня уже немало. А с этого года начала учить еще немецкий и иврит, плюс белорусский, украинский и литовский — это мне нужно для диссертации. Когда писала бакалаврскую работу, исследовала дневники поляков и белорусов, которые жили в Пинске, там были и свидетельства на идише — страшное, конечно, чтение.

— Маша, получается, что твоя научная деятельность занимает все свободное время, становится и работой, и увлечением?

— Можно и так сказать. Мне вообще кажется, что еврейство помогает мне в жизни.

— Кино, в котором есть еврейские темы, смотришь?

— Да, конечно, у нас есть кинофестиваль «Еврейские мотивы», на котором можно увидеть фильмы режиссеров из разных стран, он проводится каждый год. В прошлом году был популярен фильм «Дети Ирины Сендлер» — очень впечатляющая история.

— Что еще тебе нравится? «Пианист», «Жизнь прекрасна», «Мальчик в полосатой пижаме»?

— Ой, все эти фильмы. А в «Пианисте» — целых две любви: еврейская тема и Варшава.

— Варшава — «твой» по духу город?

— Да, я очень люблю Варшаву, мне нравится старый город — красивая архитектура, цветные домики, университет… А еще у нас есть построенная как МГУ многоэтажка — дворец культуры и науки, это здание мне тоже дорого, оно такое «с картинки».

— Кстати, о картинах. А Марка Шагала любишь?

— Конечно! Я была в Витебске, в его музее. А в еврейском театре в Варшаве есть хороший музыкальный спектакль, поставленный по стихам Шагала, там действуют персонажи его картин, высвечиваются сами репродукции — и постановка идет на идише.

— Ходила не только смотреть спектакль, но и языковую практику получать?

— Да.  В первый раз слушала перевод в наушниках, а во второй раз уже сама.  А  еще я вчера закончила читать книгу Бэлы Шагал «Горящие огни», мне ее подарили в путь.

— Хороший выбор. А еще у него есть прекрасно написанная автобиография «Моя жизнь», некоторые мотивы у них с Бэлой перекликаются.

— О, я еще не читала, надо будет обязательно найти.

— А что ты вообще любишь читать?

— Я люблю двадцатый век, очень люблю Довлатова…

— Не может быть!

— Почему?

— Просто мне в последнее время везет на людей, литературно «совпадающих».  А поэзия?  Скажешь, Бродский?

— (Смеется). Да, Бродский.

— Ну вот, как у Довлатова: «Встретились, поговорили».

— Точно. И еще продолжим беседу…

Сейчас Маша уже дома: снова встает в пять утра и едет на занятия, снова строит планы и каждый день живет в этих разных мирах. Или в  одном большом, без границ.

А в Биробиджан она точно вернется: монетку в Биру бросила и по ледяной воде прогуляться не побоялась. Впереди еще не одна невзятая высота, но смелым они покоряются. Легко.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *