Память о них всегда с нами

Память о них всегда с нами - Наши родители всю жизнь были подписчиками "Биробиджанер штерн"

Наши родители всю жизнь были подписчиками "Биробиджанер штерн"

Этот год – 2016-й – юбилейный для наших родителей, светлая им память. Папа, Борис Самойлович (Борух Шнеерович) Тенцер, и мама, Мария Борисовна (Минця Бенционовна) Бойм, прожили долгую, нелегкую и все же счастливую жизнь. И сегодня, в год их 100-летия, мы хотели бы напомнить основные вехи жизненного пути наших дорогих родителейПапа родился 22 апреля 1916 года в селе Волковинцы Винницкой области. Рос он в бедной еврейской семье, его отец и дед работали на хозяев-лесозаводчиков. После революции папин отец был счетоводом и одним из первых вступил в колхоз, был на хорошем счету. Его мать – домохозяйка, происходила из духовного сословия (ее дед, Эйзер, был раввином и имел печатные труды). Бабушка знала несколько языков: идиш, иврит, польский, украинский и русский, умела не только читать, но и писать на этих языках (и даже одной из нас еще писала по-русски). Она любила Пушкина и Толстого.
Папа был третьим сыном и четвертым ребенком в семье. Из-за того, что старшие сестра и брат были болезненными детьми, двоим младшим приходилось все делать по дому самим: носить воду, пилить и колоть дрова, вскапывать огород. Когда его тетя, старшая сестра мамы, окончив педучилище (а может, курсы учителей – точно не знаем), открыла первую школу в местечке, то все дети пошли туда в разные классы – от 1-го до 4-го (старшие были подготовлены, а папа пошел в первый класс). Окончив семь классов, он поступил в медучилище в Гайсине, в котором все занятия проходили на идише.
Мама родилась 8 июня того же 1916 года в старинном еврейском местечке Купель на границе Подолья и Волыни, в бедной еврейской семье. Ее мама тоже была домохозяйкой, а отец – рубщиком мяса. Окончив семь классов, в 1930 году мама поступила в медучилище в Гайсине. Так мама и папа оказались однокурсниками. Их учеба пришлась на голодные 1930-е годы. Старые еврейские преподаватели спасали своих студентов: они приглашали их по очереди (раз в неделю) убирать в своих квартирах, а после уборки кормили обедом. Студенты потом смеялись над женами преподавателей: они не могли понять, зачем им надо перевешивать ковры с одной стенки на другую. И лишь завершив учебу в 1935 году, приехав всем выпуском на Дальний Восток, в Еврейскую автономную область, они осознали, что педагоги просто спасали их от голодной смерти. И тогда они написали письмо благодарности своим преподавателям.

Мемориальная доска на доме № 20 по ул. Горького в Биробиджане (правда в тексте есть две досадные ошибки: неверно указаны отчество папы и год его рождения)
Мемориальная доска на доме № 20 по ул. Горького в Биробиджане (правда в тексте есть две досадные ошибки: неверно указаны отчество папы и год его рождения)

Прибыв в Биробиджан, выпускники Гайсинского медучилища были направлены в разные села области. Папа оказался в Блюхерово (ныне село Ленинское), а мама – в Венцелево. Так они проработали год. В их обязанности входило все — и лечить воспаление легких, и роды принимать. Все неясные вопросы они решали с врачом Леонидом Марковичем Брудным, который, не щадя себя, в любое время суток приезжал на машине, если что случалось, или верхом на лошади, если была свободная на тот момент лошадь, и даже на водовозке, если это было по пути… Дружба с врачом Брудным сохранилась на всю жизнь (его дети сейчас живут в Израиле)…
В селе Пашково, куда потом перевели папу, по договоренности с председателем колхоза построили новую больницу. Нужен был дополнительный медперсонал. В это село приказом облздравотдела получила направление и фельдшер Мария Бойм… 4 мая 1936 года они расписались…
Весной 1937 года папу чуть не арестовали. За ним приехали, но его в Пашково не оказалось: он был в соседнем селе. Председатель колхоза на свой страх и риск сумел дозвониться и передать папе, чтоб до утра он не вздумал возвращаться, а там видно будет. Приехавшие за папой ждали до позднего вечера и уехали ни с чем. На следующий день к вечеру папа вернулся…
В конце лета того же 1937 года лучших средних медработников и педагогов направили на учебу в институты Москвы и Ленинграда. Папа стал студентом московского мединститута МОКИ, а мы с мамой остались в Пашково. В 1939-м маму отпустили с работы, и мы с ней уехали в Купель к маминым родителям. Там мама стала работать и учиться в вечерней школе. Она тоже хотела поступать в мединститут, где учились и работали папа и его старший брат с женой. Так продолжалось до 1941 года. Когда началась война, папа с братом ушли на фронт. Мама собиралась поступать в мединститут, а Иду (старшую дочь) должна была оставить у бабушки. Приехав на станцию (8 км от Купеля), она узнала, что поезд опаздывает. Ей было не по себе из-за того, что она оставила дочь, и тогда мама наняла подводу и поехала домой. Там она схватила дочь, сказав родителям, что Борис написал ей, что ребенка можно устроить в круглосуточный детсад. Это лучше, потому что она сможет чаще видеться с дочерью, что вообще стало бы невозможным, оставь она девочку в Купеле. Бабушка, конечно, обиделась, но мама все равно забрала дочь и тем самым ее спасла.
Немцы вошли в Купель на третий день войны, загнали всех мужчин – от новорожденных до седых стариков – в деревянный магазин и заколотили окна и двери, оставив людей задыхаться. Это было в июне. Через неделю молодых женщин заставили вырыть яму возле памятника Ленину и перенести туда трупы. Всех остальных заставили смотреть на это, как переносят трупы, некоторые мужчины еще дышали, но спасти их не смогли, всех засыпали землей. К сентябрю из ямы-могилы пополз неприятный запах. И тогда в Йом Кипур опять собрали женщин и заставили вырыть новую яму – уже за пределами местечка и перенести туда все останки из первой могилы.
Когда все было сделано, немцы стали стрелять и сбрасывать в эту яму всех женщин, а потом немцы и их украинские пособники (не все украинцы Купеля помогали немцам) засыпали яму землей. Говорят, земля над могилой ходила ходуном три дня. Из этой ямы выползли и чудом спаслись три девочки. Одна из них – мамина двоюродная сестра Полина, которую приютила семья украинцев.
Одна из трех спасшихся девочек сумела каким-то образом добраться до Палестины. Когда в Иерусалиме был создан мемориальный комплекс «Яд Вашем», она сумела поставить камень-обелиск евреям Купеля, написав все имена и фамилии погибших…
Но вернемся в годы войны, когда немцы были уже под Москвой. Папа сумел нас посадить в поезд, идущий на восток. В Казани несколько семей высадили из поезда, потому что мы, дети, заболели скарлатиной. Узнав, что мама – медработник, ее направили в село Аросланово, потому что работающий там фельдшер ушел на фронт. Мама обслуживала несколько сел, ходила пешком, а Ида оставалась с хозяйкой квартиры и ее внуками и быстро с идиша перешла на татарский язык. Где был папа, мы не знали. Неизвестно, каким образом, но мама наладила связь с братом папы дядей Семой. Еще мама поддерживала связь со своими братьями – Исааком и Давидом. Исаак погиб, Давид жив, ему будет в этом году 93 года…
В 1943 году получивший ранение фельдшер вернулся в Аросланово – и наша мама осталась без работы. Ехать нам было некуда, и маме предложили возглавить женскую бригаду по выращиванию коксогыза (это трава, из которой делали резину для галош)…
Оказалось, что в госпитале, где лежал этот фельдшер, был военврач по фамилии Тенцер, но имя врача он не запомнил. Мама написала в тот госпиталь, и оказалось, что это был старший брат папы, Ихил, и он знал, где папа. Часть, где служил папа, несколько раз попадала в окружение, но каждый раз с успехом выходила из него. В 1943 или 1944 году их часть отправили в Узбекистан на пополнение, и папу оставили работать в госпитале в Термезе, куда он звал нас с мамой… Но мама ехать туда отказалась, а папу не отпускали к нам. И только осенью 1946 г. папу демобилизовали, и он приехал. А так как его направили в Москву учиться из ЕАО, то туда же он должен был и вернуться…
В Биробиджан мы приехали в декабре 1946 года. Иду сразу же отвели в школу. Это было 26-го. Тогда в Биробиджане еще были школы на идише, но она его напрочь забыла, да и на русском говорила с трудом, но девочку все же взяли в школу № 9, во второй класс. Мама с папой пошли работать. Папа — директором противомалярийной станции, а мама — фельдшером в детсад. Потом много лет папа заведовал горздравотделом, а мама работала медсестрой в физкабинете детской больницы. За свой самоотверженный труд они получили много наград в военное и мирное время. Папа в 1967 г. получил звание «Отличник здравоохранения», у него есть поздравление за подписью министра обороны и маршала Советского Союза А. Гречко.
… Мама с папой читали книги на идише (если им удавалось их достать почитать, а еще лучше – купить). Появлялись у нас и пластинки на мамэ-лошн. Родители дружили с биробиджанскими писателями Бузи Миллером (с которым папа учился в одной школе в Волковинцах), с Сальвадором Боржесом (который приехал в 1935 г. в ЕАО из Рио-де-Жанейро), с Хаимом Бейдером (который жил в Купеле рядом с нашей мамой). Потом все трое в годы борьбы с «безродным космополитизмом» пострадали от сталинских репрессий.
Родители соблюдали национальные традиции, что-то объясняя, а что-то и не объясняя нам. Так, на Песах они пекли мацу (они всегда ее делали вместе — мама раскатывала тесто, а папа делал насечки)… В Йом Кипур они постились. Утром говорили: «Нам сегодня надо очень рано на работу». В обед звонили одной из нас: «Поешь сама, мы очень заняты». Ну а вечером был вкусный ужин. Они зажигали керосиновую лампу у себя в спальне, в уголочке, а так как мы туда не заглядывали, то мы долго и не знали ничего. Обо всех праздниках и их значении Ида узнала намного позже. Она хорошо помнит все постановки Биробиджанского ГОСЕТа на идише, потому что ее всегда брали с собой. Но в конце 1940-х театр был закрыт, и началась борьба со всем еврейским в жизни и культуре.
Мы понимаем родителей: они жили в такое время и старались хоть в чем-то оградить своих детей от давления извне – и на идише со старшей дочерью не говорили, чтобы она лучше знала русский и могла пойти учиться дальше. Детство младшей дочери Доры пришлось на время так называемой «хрущевской оттепели», и Дора узнала обо всем в гораздо более раннем возрасте.
Родители прожили трудную, долгую и счастливую жизнь. Золотую свадьбу мы отметили в Биробиджане, а бриллиантовую (60 лет их совместной жизни) — в Бат-Яме. Они всегда были не просто мужем и женой, но и верными друзьями, помощниками друг другу. Что бы они ни делали, они делали это вдвоем. Помогали не только друг другу, но всем, кому могли и чем могли помочь. Уже в Израиле, на улице или в Доме престарелых к нам подходили люди и, убедившись, что мы действительно дочери Тенцеров (маму тоже все считали Тенцер), произносили немало добрых слов о наших родителях. У них была крепкая любовь, и хотя они умерли не в один день (папа умер в сентябре 1996, а мама – в январе 2015-го, не дожив до ста лет 1,5 года), сейчас они покоятся рядом в израильской земле.
В честь прадеда 16,5 лет назад названа одна из его правнучек, проживающих в Бат-Яме. Но и в Биробиджане его помнят. Несколько лет назад на доме, в котором они прожили много лет, установили мемориальную доску, посвященную папе как Почетному гражданину Еврейской автономной области.

Публикуется с сокращениями. Источник: «Мы здесь»


Ида Левин (Тенцер), Бат-Ям, Дора Тенцер, Лод

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *