Памятью сердца

Памятью сердца - Григорий Пинзур в Израиле

Григорий Пинзур в Израиле

16 ноября ушел из жизни мой папа. Один из последних первых икоровцев. И, несомненно, единственный, проживший в Соцгородке с 1932 года, то есть со времени его создания, до 1998-го. Бывший свидетелем становления коммуны «Икор-Соцгородок» и ее распада, видевший новый расцвет и упадок поселка, вложивший в его строительство так много сил, что жители поселка до сих пор помнят его дела 

Он, никогда в жизни не покидавший свой Соцгородок более чем на пару недель, за исключением времени армейской службы, не поддававшийся никаким уговорам и посулам лучшей работы, квартиры, уступил давлению детей и внуков – уехал в Израиль, но до конца жизни помыслами и сердцем оставался там, в Соцгородке.

Но вернемся к «Икору». Мой дед Исроэль Пинзур приехал в Соцгородок из белорусского Дубровно и привез с собой жену Хаю-Ривку и четверых детей. Старшему Куше было 12 лет, Бэрлу – 10, Фэйгл – 6, а младшему, моему будущему отцу, исполнилось на тот момент четыре года. Разлив воды в этот год был настолько большой, что первое яркое воспоминание маленького Цви-Гирша (Григория) о поселке – кругом вода, и он на руках у отца. 

Переселенец Исроэль не совсем обычный. В коммуне в основном парни и девчата – молодые, несемейные, а у этого четверо детишек, да и возраст явно не комсомольский. Почему семья решилась на такой переезд, для меня всегда оставалось загадкой. Еще одна загадка заключалась в том, что я не встречала нашей фамилии, когда находила скудные сведения об «Икоре», а так хотелось узнать хоть что-то.

Уже в Израиле ко мне попали воспоминания коммунара Самуила Герзона, я, наконец-то, встречаю упоминание о рыбаке «Икора» Пинзуре: «Все коммунары помнили вкус субботней фаршированной рыбы, которую их мамы готовили в местечках. Но как ловить рыбу, вялить, хранить – об этом никто, кроме Пинзура, не имел никакого представления… Исроэль приехал в коммуну из Белоруссии. Ему приходилось ловить рыбу в Днепре, и он имел представление о том, как плетут сеть, навешивают грузила, делают удочку. Я сам жил в городе Виннице на реке Буг, потом в Киеве на Днепре, но о ловле рыбы имел очень туманное представление. Именно здесь, в коммуне «Икор», на берегу реки Тунгуски мне пришлось испытать себя в ловле рыбы».

И – как дар небес – на сайте «Историческое и культурное наследие ЕАО» нахожу книгу Г. Блоштейна «Биробиджанские зарисовки» 1934 года издания, а в ней очерк «Полный тяжелый невод», полностью посвященный моему деду Исроэлю Пинзуру. Ни много ни мало, через 80 лет после ее издания, читаю такие дорогие мне подробности о жизни деда.

Правда фамилия наша звучит сейчас как Пензур, на каком этапе произошла замена буквы, никто сейчас сказать не может, но отец всегда настаивал на первом варианте как верном.

Несмотря на то, что отец много рассказывал про деда, которого я никогда не видела, про свое детство, эти рассказы почти всегда были связаны с Соцгородком. О жизни в Дубровно он и сам знал только из рассказов старших. Мы же, слушая отца, не очень вдавались в подробности. Да, протока, к которой сбегает с сопки одна из улиц Соцгородка, называется Пензуровская, но это все знают. И мальчишки со всей округи ходят купаться на Еврейскую протоку, где на Перекопе и понырять можно, и понежиться на теплом песочке. А лодки на протоке (приходи, бери любую, только закрепить покрепче не забудь) привязывались к торчащим из земли рельсам. И подружки, приходившие к бабушке, разговаривали на другом, непонятном нам языке. Каким образом это касалось нашей семьи, откуда взялись на берегу реки рельсы, тогда не задумывались, а расспрашивать о прошлом отца или его брата Константина, жившего рядом в поселке, просто не приходило в голову.

О жизни в Дубровно поэтому мне известно немногое. Еще с XVIII века основным занятием местного еврейства являлось кустарное ткачество. Сложились целые династии потомственных ткачей. Дубровно являлось центром производства талесов для всей России, экспортировались они и в другие страны. В начале ХХ века еврейскими меценатами была построена ткацкая фабрика. Работали на ней одни евреи. На этой фабрике, знаменитой своими талесами, работала и Хая-Ривка. У Исроэля были сестры, они уехали в Америку и, вероятно, сменили фамилии, выйдя замуж. Сам он сапожничал, даже имел сапожную мастерскую, рыбачил, иногда приторговывал на рынке, арендовал сады и был неплохим огородником, что, вообще-то, не совсем свойственно городскому еврею. То есть крутился, как мог, обеспечивая свою немалую семью. Так что же заставило его двинуться с насиженного места?

В очерке Блоштейна «Полный тяжелый невод» нахожу: 

– Теперь я вижу, что ошибался значительную часть своей жизни. Что-то мне первое время советская власть не шла в голову. Теперь я знаю, что это моя власть.

Три года тому назад Пинзур прибыл в Биробиджан. Как трудящийся переселенец, он получил избирательное право. Коммунист Литевский и кандидат партии Блехерман не могут нахвалиться охотой и редкой преданностью к труду Пинзура, его изобретательностью в рыбной ловле.

– Должен вам сказать правду, – говорит Пинзур, – видите вот эту компанию? Вначале я смотрел на нее, как на мальчишек. Но эти парни так со мною сблизились, как дети с матерью, и я их искренне полюбил.

Читаю эти строки и предполагаю, а не из лишенцев ли мой дед? Кончились времена НЭПа, и владельцам мелкого бизнеса пришлось не сладко. Вот и решил дед переселиться. Иначе с чего бы это автор подчеркнул получение избирательного права. Похоже, правда, как говорил старший из братьев Константин, – вынудили. 

Соцгородок пока существует только на бумаге. Поселок только начинает строиться, а в наличии только сопка, окруженная водой и поросшая лесом. Но уже живут и работают в нем первые коммунары. Еврей на то и еврей, чтобы вопреки жизненным невзгодам приспосабливаться к обстоятельствам и продолжать жить и растить детей. И об отеческой любви к молодым коммунарам Пинзур говорит искренне. Пример тому – его дружба с Ильей Блехерманом, продолжавшаяся многие годы, несмотря на разницу в возрасте.

Читаем дальше Блоштейна:

– Эх, – вдруг говорит он (Исроэль) мне, – если бы мои дубровинские могли видеть, как Пинзур едет на самодельной лодочке, тащит рыбу им самим изготовленной сетью и снабжает каждый день колхоз своей рыбой!

Но Пинзур имеет и свои огорчения. Мало оборудования. На самые пустые мелочи приходится ухлопывать целые дни, ехать за ними в Хабаровск.

– Вот видите, – тычет он мне кусочек коры, который привязывают к краю невода. Это кора бархатного дерева. До недавнего времени мы это получали с большим трудом и за большие деньги. Как-то раз иду по сопке и нахожу целый лес деревьев с этой корой.

Парни рассказывают, что Пинзур, открыв бархатную кору на сопке, засучил брюки и пустился в пляс…

Открытый, оптимистичный, со своей готовностью к работе и самопожертвованию, в коммуне Пинзур быстро находит свое место. Рукастый, неунывающий отец семейства включается в жизнь коммуны. И настолько успешно, что уже вскоре его награждают премией за ударный труд, о нем пишут очерки в газетах, его фотография красуется в журнале «Огонек». 

По правде сказать, когда отец рассказывал об этом, я верила и не верила. Где Москва, а где затерянный в приамурских болотах Соцгородок. Мало ли что могло показаться ребенку, что-то не так понял, запомнил. Через много лет, вглядываясь в старое фото, я убедилась в правоте отца. На фотографии дед точно такой, каким описал его отец, – улыбающийся, с сетью на плече. Рыбак-ударник из коммуны «Икор», награжденный за свой труд. Нахожу еще одно фото, о котором, наверное, даже отец не знал, снимок веселого рыбака из «Икора» из фотоочерка Л. Гершковича в журнале «Огонек» номер 23, 1937 г.

Автор пишет: «У родителей веселого рыбака Исроэля Пинзура из колхоза Икор было свое представление о рыбе. Они знали, что рыбу (и то не всякую) полагалось есть только по субботам, и она пожирала весь недельный бюджет семьи. Это было дорогое малодоступное беднякам удовольствие. В Биробиджане рыба, как говорят биробиджанцы, «стоит в очереди за рыбаком». Здесь изобилие крупной форели и сазанов, сладких и жирных, прилипающих к устам как мед. Ее ловят переселенцы, выезжающие на рыбную ловлю на лодках с сетями и неводами, с фонарями и баграми».

Исроэль был знаком с рыбалкой еще в Белоруссии, но на Дальнем Востоке свои особенности. Поначалу он получил консультацию у местных рыбаков, наблюдал за поведением рыбы, а постепенно стал самым главным знатоком рыбалки в округе. А сноровка и смекалка помогли своими руками сделать лодку и снасти.

После выхода фильма «Искатели счастья» поселковые девчата распевали: «У Тунгуски у реки тянут сети Пензуры» – фильм-то про них, про их жизнь, как же могло быть иначе!

Несмотря на то, что Гирша-Григория (мама всегда звала его Эршл) привезли в Соцгородок совсем маленьким, цепкая детская память запечатлела многие детали коммунарского быта, лица и имена людей, сохранила рассказы отца. Читая воспоминания бывших икоровцев, рассказы о крошечном поселке, которых оказалось немало, я про себя отмечала, что очень многое в них мне знакомо.

Во времена коммуны железная дорога на Комсомольск только строилась, и все товары доставляли со станции Волочаевка-1, где находилась коммунарская база. Во время разлива – на своих плечах. У Моисея Гольдштейна об этом есть рассказ «Поход на Волочаевку»: «Люди молча шли по грудь в воде и не замечали проливного дождя, который завесой прикрывал эту удивительную процессию. Долго еще взбаламученная река кидалась на берега. Дождь продолжался».

После того, как изготовили лодку, перевозчиком стал Исроэль Пинзур, ему помогали старшие сыновья. Перевозка косарей была также его обязанностью. Иногда возвращались домой затемно. Тогда в коммунарской столовой для них оставляли обед.

Когда я читала воспоминания бывшего икоровца Самуила Герзона, то с замиранием сердца отмечала каждую знакомую фамилию, каждый штришок знакомого быта или описания поселка, реки и окрестностей. Вот Самуил Герзон пишет про рыбалку, это все знакомо, вот дает замечательный портрет коммунара Эйдлина, и про него мы слышали от отца, и про историю покушения на него. И про свирепого быка, которого боялась вся округа. А милая учительница Рохеле – это та самая, которая подарила маленькому Гиршу тетрадь за правильно разгаданный ребус. Настоящую тетрадь! Он запомнил это на всю жизнь.

И историю гибели Погребицкого, и фамилии Либерберга и других репрессированных руководителей области, и удивительную историю семьи Блехерман, и еще многое другое мы знали не из книг, а из рассказов отца…

В 1934 году коммуна распалась, все коммунары перебрались в Икор (нынешняя Камышовка), в Соцгородке осталось 3 семьи – Пинзур, Блехерман и Масловы. Но сено косили, как и прежде, на Пензуровских угодьях, и косари никогда не проходили мимо гостеприимного дома, заходили на чай, на разговоры, угоститься самодельным табаком, который Пинзур выращивал и резал сам. Да что табак! На своем участке, сбегающем южным склоном к реке, он умудрился сад с грушами и сливами развести, а на огороде не только овощи, но и огромные арбузы выращивать. Кому обувь починить, кому самодельную крупорушку одолжить, рыбой угостить или на рыбалке пособить – даже спустя много лет старожилы вспоминали Исроэля Пинзура, его бескорыстность и отзывчивость.

Заготовленное сено в стогах на полозьях зацепляли тросами и трактором перетаскивали через труднопроходимые низкие и влажные участки, доставляя на фермы Икора. Возглавлял работы самый грамотный Шая Коваль. Таким, в рабочем комбинезоне, его и запомнил мой отец. А когда Шая еще и брал мальца к себе на трактор, то восторгам не было предела. И, как сказку, слушали коммунары рассказ Абрама Коваля о его поездке в Москву к среднему сыну Жоржу, о том, какую диковинную технику, передающую изображение, он видел там.

Новая жизнь шла своим чередом, но и традиции помнить не грех. Зимними вечерами, свободными от работы, пересказывает иш-хахам Исроэль своим сыновьям на древнееврейском языке, как интересные истории, отрывки из Торы, а потом переводит их на идиш.

В 1936 году в Соцгородок начали приезжать еврейские семьи из Украины, Белоруссии, и начался новый расцвет поселка. Но и он был недолгим. Начались репрессии, а затем война. Соцгородок вновь опустел. С началом войны старшего Костю отправляют на строительство военного завода сначала в Комсомольск, затем на заготовку мяса и рыбы в Анадырь, Бориса – на фронт, как оказалось, навсегда. Младший Гриша оставляет 4 класс школы. Сначала помогает отцу рыбачить, а затем, как и все жители поселка, начинает работать на мебельной фабрике.

Трое детей Исроэля Пинзура остались жить в Соцгородке, здесь обзавелись семьями, здесь работали и растили детей. И оставили о себе добрую память. Все знали, что Григорий Пинзур умеет все. Не имея практически никакого образования, мой отец был высококлассным столяром, отличным механиком, электриком, сапожником, рыбаком. Я даже не могу сказать, чего он не умел. Бывало и инженеры приезжали к нему за советом, когда возникала какая-то неразрешимая проблема. Он всегда что-то мастерил, и не только для семьи – для всей округи. Делал лодки, снасти, мебель, ремонтировал обувь, что-то паял, мог построить дом, разобрать и собрать любой мотор. И при этом всегда потихоньку напевал песни на идише… Старый друг семьи И. И. Блехерман пытался перетянуть его в Биробиджан на завод, но все его старания были напрасны. Отец и слышать об этом не хотел. В его трудовой книжке три записи: «Принят в артель им. Чкалова – 12.02.1943, 1949–1952 – служба в рядах Советской Армии, 03.02.1992 уволен в связи с уходом на пенсию».

А вот за помощью в решении трудных задач все поселковые ученики ходили к Константину Израилевичу. У него за плечами – семилетка и техникум. Объяснит, да еще и не выпустит, пока не убедится, что все хорошо поняли.

При своей вечной занятости, трудностях сельского быта – огороды, покосы, заготовка дров и т.д. – отец всегда находил время для нас. Походы на природу, летом на реку, в лес за грибами-ягодами, зимой на горку и каток, качели-карусели для соседской ребятни, игрушки-самоделки, не перечислишь всего. А потом уже и наши дети на все каникулы и выходные дни переселялись в Соцгородок, в его теплую атмосферу коммуны, которая не исчезла. Уж что-что, а выручка и взаимопомощь всегда были свойственны соцгородковцам. Так уж повелось, и работа, и веселье все было вместе. До сих пор не прерывается связь с разъехавшимися по городам и странам земляками.

Мне казалось, что коммунарский дух ушел навсегда вместе с последними еврейскими семьями Соцгородка, но теперь, когда я вижу, как помогают мне внуки и правнуки коммунаров в моих поисках, понимаю, что вовсе нет. Те первые строители новой жизни и ЕАО, героические, отважные, пусть и немного наивные, передали его своим детям, внукам. Не важно, где живут они сейчас, важно, что хранят они в своем сердце добро и щедро делятся им.

В этом рассказе мне совсем не хочется ставить точку. Очень горько, когда уходят родные люди. Но уже сравнялись по возрасту с Исроэлем тогдашним его правнуки, такие же мастеровые и отзывчивые, как и прадед (в иврите для прадеда есть очень красивое слово саба-раба, буквально – большой дед). Уже в голове моего внука постоянно рождаются и живут какие-то необычные идеи, которые он тут же своими руками спешит воплотить. Как и прадед Григорий.

А на плите на могиле моего отца два имени: одно, под которым он жил, – Григорий, второе, данное ему при рождении, – 9-3

 

Полный тяжелый невод

9-1За обедом в палатке рыболовной бригады колхоза «Икор». Над нами конусообразная сопка, покрытая густым лесом, с вершиной, купающейся в ярком солнечном золоте начала августа. Рядом рукав реки Тунгуски, загороженный в узком месте заездкой – загородкой, обтянутой сетями. Водяная поверхность гладка. Лишь время от времени зарябит рыба. Мелькнет в воздухе серебром и опять погрузится вглубь.

Наш обед – густой борщ из капусты, помидоров и картошки. В колхозе «Икор», как и во всем Биробиджане, нынче большой урожай помидоров. На второе – сазан, жаренный в собственном жиру.

Товарищ Пинзур, старейший в бригаде, философствует:

– Кета не плоха, щука тоже не плохая рыба. Но сазан – всем рыбам рыба. У него жиру больше, чем мяса; к тому же он имеет обыкновение плодиться, как некогда мы в маленьких городах. Ну, скажите сами, товарищ писатель, можно ли голодать в Биробиджане? Река просится. Хочешь щуку – вот те щука. Хочешь сазана – приходи и бери. Спустя несколько месяцев я предложу тебе кету. Сам не будешь знать, какой рукой ее брать. Готовь только тару и соль.

На реке взвивается большая рыба. Товарищ Пинзур напряженно повертывает голову к реке. В солнечном сиянии на его голове блестят куски серебра, как чешуя рыбы на реке.

– Это щука, – говорит Пинзур. – Я узнаю по высоте прыжка. У меня в книге записано, как высоко прыгает каждая рыба. Вообще это очень интересно, когда есть время, сидеть на берегу и изучать, как высоко они прыгают.

– Это не только интересно, – прибавляет Блехерман, бригадир рыболовецкой бригады, молодой широкогрудый аргентинский переселенец, – не только интересно, но и необходимо для того, чтобы знать, как высоко делать загородку. Товарищ Пинзур – большой знаток рыбьего балета…

– Вероятно, старый рыбак еще из дому?

– Нет, мой друг, в Дубровне, в Белоруссии, я не ловил рыбы. Там я помогал ловить простаков в религиозные сети. Я ткал талейсим в некогда знаменитой Дубровинской мануфактурной фабрике. Рыбаком я стал лишь здесь, с этими вашими парнями – с аргентинцами, с Блехерманом, Литевским, Капланом. Они меня втянули в эту работу, они меня подучили.

– Теперь он уже знает дело лучше нас, – перебивает его высокий мускулистый Литевский.

Минуту спустя я уже знаю, что Пинзур не только ткал талейсим, но в годы НЭПа ухитрился уже иметь сапожную мастерскую и поторговывать на базаре. И даже гнать самогон.

Премированный ударник рыбной ловли Пинзур рассказывает о своем прошлом с грустной улыбкой:

– Теперь я вижу, что ошибался значительную часть своей жизни. Что-то мне первое время советская власть не шла в голову. Теперь я знаю, что это моя власть.

Три года тому назад Пинзур прибыл в Биробиджан. Как трудящийся переселенец, он получил избирательное право. И оправдал себя на все сто процентов. Коммунист Литевский и кандидат партии Блехерман не могут нахвалиться охотой и редкой преданностью к труду Пинзура, его изобретательностью в рыбной ловле.

– Должен вам сказать правду, – говорит Пинзур, – видите вот эту компанию? Вначале я смотрел на нее, как на мальчишек. Но эти парни так со мною сблизились, как дети с матерью, и я их искренне полюбил.

– И мы его тоже.

Пинзур очень доволен своей теперешней жизнью. Всем сердцем полюбил он честную трудовую жизнь.

– Эх, – вдруг говорит он мне, – если бы мои дубровинские могли видеть, как Пинзур едет на самодельной лодочке, тащит рыбу им самим изготовленной сетью и снабжает каждый день колхоз своей рыбой!

Но Пинзур имеет и свои огорчения. Мало оборудования. На самые пустые мелочи приходится ухлопывать целые дни, ехать за ними в Хабаровск.

– Вот видите, – тычет он мне кусочек коры, который привязывают к краю невода. – Это кора бархатного дерева. До недавнего времени мы это получали с большим трудом и за большие деньги. Как-то раз иду по сопке и нахожу целый лес деревьев с этой корой.

Парни рассказывают, что Пинзур, открыв бархатную кору на сопке, засучил брюки и пустился в пляс.

Под вечер на широкой улице собрание. В воздухе загораются летающие светлячки. В близком поле красное пламя костра возле палатки бригады косарей. После моего доклада выступает секретарь партийной ячейки Словин. Он рассказывает о достижениях и трудностях. В середине его речи я замечаю — поднимаются и уходят Пинзур, Блехерман, Литевский, Каплан.

Я останавливаю компанию:

– Куда? Посидим еще.

Говорит Пинзур:

– Вы слыхали, что сказал в своей речи товарищ Словин? «Завтра-послезавтра, – сказал он, – мы снова будем иметь свежую рыбу для детских яслей». Надо позаботиться, чтобы он не оказался лгуном. И так-таки не послезавтра, а завтра. Ночью ловится всегда хорошо.

Поздняя ночь. Мне не спится. На сердце как-то чудно. С закрытыми глазами я все вижу, как Пинзур стоит по колени в воде и тянет полную тяжелую сеть.

А в сети его новая, перестроенная жизнь, здоровая и полная.

(Из книги Г. Блоштейна «Биробиджанские зарисовки», 1934 год)


 

Публикацию подготовила Елена Марундик. Израиль. Фото из архива автора 

3 Комментариев “Памятью сердца”

  1. Здравствуйте!
    Расскажите, пожалуйста, подробнее про «историю гибели Погребицкого»?! Или укажите где почитать?
    Спасибо!

  2. http://nasledie-eao.ru/services/histori/educational-and-reference-literature-on-the-history-of-the-area/history_s.php
    Не скромно, но, наверное, только здесь, в моей книге «Городок всемирного масштаба»
    Если Вы имеете к этому какое-то отношение, буду очень благодарна, если свяжетесь со мной или редакцией газеты.
    С уважением, Елена Марундик.

  3. http://nasledie-eao.ru/services/histori/educational-and-reference-literature-on-the-history-of-the-area/history_s.php
    Не скромно, но, наверное, только здесь, в моей книге «Городок всемирного масштаба»
    Если Вы имеете к этому какое-то отношение, буду очень благодарна, если свяжетесь со мной или редакцией газеты.
    С уважением, Елена Марундик.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

7 + 20 =