Песенки Пьеро

Песенки  Пьеро

Из императорской гимназии мальчика выгнали за неуспеваемость и неудовлетворительное поведение. Повзрослев, он побывал грузчиком, типографщиком, уличным торговцем, статистом в театре, литературным критиком, даже бухгалтером — и с этой должности был уволен за профнепригодность.

В Московский Художественный театр его не приняли — великий режиссер счел дикцию артиста непригодной для сцены. Хотя провалить экзамен у самого Станиславского – это в общем-то тоже достойная строчка биографии…

Первая рецензия на эстрадное выступление поэта и певца содержала только одну строчку: «Остроумный и жеманный Александр Вертинский». Безвестный критик не подозревал, что этот «остроумный и жеманный» станет культовой фигурой для эстрады и поэзии первой половины двадцатого века, и даже непроизносимая буква «р», та самая, что стала преградой на пути к театру, обратится в фирменное, столь любимое публикой, «грассирование».

Александр Вертинский – поэт, актер, певец, композитор и создатель собственного жанра не просто авторской песни — художественной. Интеллигентный, разбирающийся в литературе, любитель символических и романтичных поэтических образов Блока, он стал возмутителем общественного спокойствия сразу же после дебюта. Его пародии заставляли зал смеяться и аплодировать, его образ удивлял, шокировал и манил, а жизнь любимца публики была поводом для множества слухов.

Экзотические декорации, бледный, синеватый свет одной только рампы, словно лунное сияние, и на залитой этим сиянием сцене человек в костюме грустного клоуна Пьеро, певуче читающий стихи на фоне то лирических, то таинственных мелодий.

Сначала Вертинский декламировал произведения своих современников, популярных в то время футуристов – Маяковского и Северянина, любимого символиста Блока. Но вскоре он сам стал автором: сам себе поэт, сам себе композитор, сам себе исполнитель. Универсальный артист, эстрадный феномен первой половины двадцатого века.

«В бананово-лимонном Сингапуре, в бури, когда поет и плачет океан…» — эти строчки завораживали, гипнотизировали зрителя, заставляли его проникнуть в какой-то неведомый доселе мир. Поэзия Вертинского удивляет до сих пор: откуда в ней, пришедшей из такого сложного времени, столько легкости, экзотики и музыкальности, неожиданных сравнений, пышных метафор, ажурных сплетений слов?..

Сценическая маска печального Пьеро из итальянской комедии дель-арте была точно выбранной формой для трагифарса, ведь в городских романсах Вертинского, несмотря на кажущиеся ненавязчивость, утонченность и изящество, так много больших драм маленьких людей. Он пишет об одиноком человеке в огромном, бесчувственном мире, о разлуках с любимыми, о каждодневных, незаметных трагедиях. Каждая из его песен становилась короткой театральной постановкой, обретала художественность, являлась порождением призрачного мира впечатлений, тонких чувств, снов…

Он не совпадал ни со временем, ни с эпохой, но искренне стремился встроить себя в эту систему координат: так, в 1915 году отправился санитаром на фронт, и в дневниках есть запись о том, что на счету Пьеро, которого считали инфантильным и не слишком земным, тридцать пять тысяч (!) перевязок.

Вертинский трагически чувствовал происходящее и откликался на него в стихах, пусть даже невольно. Неудивительно, что наступил момент, когда артиста вызвали на беседу в Чрезвычайную комиссию. После состоявшегося разговора, о котором ходит множество легенд, Александр Вертинский отправился за границу, и на долгие годы это стало для него не романтическим путешествием, а ссылкой. В круговерти городов, где он жил и выступал, впору запутаться даже географам: Константинополь и Бухарест, Берлин и Париж, Нью-Йорк и Шанхай. Он давал по двадцать четыре концерта в месяц, пел в Иерусалиме и ресторанах Монмартра, был обожаем любой публикой, но вынужден был закладывать свой фрак в ломбард перед каждым выступлением… Именно в пору шанхайской жизни Вертинский стал часто произносить горькую фразу: «У меня нет ничего, кроме мирового имени».

Почти четверть века он провел в скитаниях по земному шару и ни на одно из своих писем на Родину, с просьбой разрешить возвращение, не получал положительного ответа. А он очень хотел вернуться. В страну, которую любил, которая переживала не самые лучшие времена. И однажды неожиданно Сталин позволил поэту приехать, как оказалось — выписал себе с Востока карманного соловья.

Здесь, дома, поэт вдруг понял, что его словно не существует: газеты зловеще молчали, не скрывая враждебности, на каждом выступлении незримо присутствовал цензор, песни не просто не звучали в эфире радиостанций – большая их часть запрещалась, издать хоть одну пластинку было невозможно. Главное же, что сам Вертинский почувствовал, как его покидает вдохновение, стремление создавать необыкновенные миры, в ту пору в одной из его песен появилась строка «Какого-то сладкого яда уже не хватает в груди…»

Даже любовь к молодой жене и прекрасным маленьким дочкам уже не могла спасти его. После возвращения в Россию поэт написал всего четырнадцать стихотворений. Сердечный приступ был закономерным финалом истории печального шута — наивного, восторженного, лиричного, и чужого для своего времени, являющегося его странным детищем.

Сегодня его песни поют философ Гребенщиков и хулиган Скляр, буйные «Хоронько-оркестр» и нежная Богушевская. И это еще раз доказывает, что поэт, к счастью, так и не стал зеркалом эпохи. Александр Вертинский был и остается просто зеркалом. Для каждого.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *