Писатель Анатолий Рыбаков (1911 – 1998)

Писатель Анатолий Рыбаков (1911 – 1998)

smartnews.ru  

Цель достигнута, режим соблюдается автоматически, страх вбит крепко и навсегда.

Писатель, сценарист, лауреат Государственных премий СССР и РСФСР

Награжден тремя орденами и многочисленными медалями за участие в Великой Отечественной войне и литературный вклад.

Настоящая фамилия –  Аронов (Рыбаков – фамилия матери). Родился на Украине в еврейской семье, но вскоре переехал вместе с родителями в Москву. Окончив школу, работал грузчиком, шофером, учился в Московском институте инженеров транспорта. В 1933 году был арестован и осужден на три года ссылки за контрреволюционную агитацию и пропаганду. В годы Великой Отечественной  войны участвовал в боях, начиная от обороны Москвы и заканчивая штурмом Берлина. С 1960 года полностью реабилитирован.

После войны начал пробовать себя в литературе – его первые работы были предназначены читателям подросткового возраста («Кортик», «Бронзовая птица», «Приключения Кроша»). К еврейской теме писатель обратился, будучи уже зрелым прозаиком. Роман «Тяжелый песок» (1978 г., журнал «Октябрь», 1982 г., книга) стал для русско-еврейского читателя литературной сенсацией – впервые в русской литературе после 1930-х годов появился роман, посвященный почти исключительно еврейской жизни. Рыбаков прослеживает жизнь разветвленной еврейской семьи Ивановских-Рахленко с дореволюционного времени до Второй мировой войны (1909 –1942) и гибель большинства ее представителей во время нацистской оккупации Украины.

Следующий этап творчества Рыбакова – романы о жизни советского общества в годы сталинского террора: «Дети Арбата» (1986), «Тридцать пятый и другие годы» (1989), «Страх» (1990).

Книги Рыбакова переведены на многие языки мира, в том числе на иврит, по многим сняты фильмы. Роман «Тяжелый песок» на идише был опубликован в журнале «Советиш Геймланд» в 1979 году.

Писатель умер во сне 23 декабря 1998 года в Нью-Йорке. За полгода до этого он перенес операцию на сердце.

 

Русский, еврей, белорус – для меня нет разницы, Советская власть воспитала меня интернационалистом.

 

Менять веру ради личного интереса некрасиво, вера не перчатка: стянул с руки одну, натянул другую…

 

Зная идиш, она в общем понимала немцев, но те ее не понимали; когда она пыталась объясниться с ними, то у нее получался не немецкий, а идиш, а для немца идиш – смех, а смеха над собой мать перенести не могла, и этот смех был каплей, переполнившей чашу.

 

Население нашего города было смешанное, но дружное; жили в мире русские, украинцы, белорусы, евреи; тут же, неподалеку, шесть немецких сел… До этого, в семнадцатом веке, в здешние леса переселились раскольники-беспоповцы. А на железной дороге, в депо, работали поляки, высланные сюда после восстания 1863 года. В общем, население пестрое, но вражды, национальной розни – никакой!

 

И чем больше старых воспоминаний, тем больше новых мыслей. Тебе кажется, что ты так думал тогда, а на самом деле так ты думаешь сегодня.

 

Дело не в том, в какую ситуацию попадает человек, – это часто от него не зависит. Дело в том, как человек выходит из этой ситуации, – это всегда зависит только от него.

Все было хорошо. И все же что-то беспокоило мою мать, и когда я ее спрашивал:

– О чем ты волнуешься? Ведь все хорошо.

Она отвечала:

– Слишком хорошо.

Я понимал, что ее тревожило. Ее тревожило предчувствие.

 

Эти три дня были самыми черными днями моей жизни. На фронте я видел смерть лицом к лицу, но видеть на скамье подсудимых отца, кристально честного человека, ни в чем не повинного, – что может быть ужаснее?

 

Все, как говорится, течет, все изменяется, уходят одни люди, приходят другие, и все же если ты возвращаешься в город, где родился и вырос, он для тебя такой же, какой и был: дуют те же ветры, идут дожди – такие же самые дожди, и солнце светит – солнце твоего детства.

 

Это было маленькое и короткое по времени гетто. О нем не сохранилось письменных свидетельств, оно не фигурирует в официальных документах, просто оно было стерто с лица земли. Да и что можно добавить к истории гетто, описанных в сотнях книг! Всюду было одинаково: людей мучили, терзали и потом истребляли. Что можно к этому добавить?

 

Над городом опустилась ночь. Много лет я блуждаю в этом мраке, по одним и тем же улицам, туда и обратно, снова туда… И тени замученных бредут со мной рядом от дома к дому. Ни вскрика, ни стона, ни шепота, мертвая тишина…

 

– Я не видела немцев?! – говорила она. – Может быть, не я, а кто-то другой жил в Базеле? Цивилизованный народ, культурная нация, приличные люди. Вы бы посмотрели; как они ходят в свои кирхи, как чтут покойников, – каждое воскресенье идут на кладбище в черных костюмах, в начищенных штиблетах, в руках черный зонтик. Может быть, мне все это почудилось?

 

Да, смерть подстерегает их на каждом шагу: от голода, от непосильной работы, просто расстрел ни за что… И все же они вместе!

 

Отец, тихий человек, измученный работой на лесоповале, голодом и болезнями, оборванный, грязный, дошедший до крайности, отвечает:

– Если вы, господин Штальбе, немец, то я еврей.

 

Мой отец, моя мать не были бойцами. Они были людьми мужественными, но мужество их было отдано утверждению и защите их любви, их семьи. Любовь была их жизнью, и они должны были умереть вместе; единственное, чего они хотели, – вместе подойти к яме.

 

Цель достигнута, режим соблюдается автоматически, страх вбит крепко и навсегда.

 

Они все, до единой крошки, приносили в гетто. Эти дети в семь лет становились людьми, в восемь умирали, как люди.

 

Петь в гетто запрещалось, за пение полагался расстрел; за громкий разговор – пятнадцать палочных ударов, а за пение – расстрел: если запоет один, то может запеть и другой, запоют все, песня делает их людьми, а они насекомые, насекомые, как известно, не поют.

 

Как птицы чувствуют приближение бури, как звери ощущают первые подземные толчки, так и эти люди поняли, что наступает их час, готовится последняя, окончательная акция.

 

Остается одно: безропотно пойти навстречу своей судьбе, своей участи, лечь в яму рядом с сыном или дочерью, подставить затылок немецкой пуле, не оказав пусть безнадежного, но достойного сопротивления, не подняв руки против убийц… Из всех вариантов этот был самый неприемлемый. В тех вариантах терялась только жизнь, в этом – и жизнь, и честь.

 

Гетто оказало сопротивление, взяло выкуп за свою жизнь и было стерто с лица земли; гитлеровцы о нем никогда не упоминали: это был их позор, их поражение, – оно не вошло даже в список пятидесяти пяти известных нам гетто. Но оно существовало, оно боролось и погибло с честью.

Цитаты из романа Анатолия Рыбакова «Тяжелый песок»


Подготовила Анастасия Кадина

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

двенадцать + 20 =