Писательница Зофья Посмыш (1923)

Писательница Зофья Посмыш (1923)

Писательница, автор киносценариев, радио- и телепостановок, радиожурналист.

Родилась 23 августа 1923 года в Кракове. Зофья Посмыш три года была узницей фашистских концлагерей. 15 апреля 1942 года по доносу была арестована за распространение листовки Союза вооруженной борьбы. Шесть недель, пока длилось следствие, провела в краковской тюрьме гестапо, а оттуда была отправлена в концлагерь Аушвиц-Биркенау. 18 января 1945 года Зофью перевели в концлагерь Равенсбрюк, а затем в филиал этого лагеря в Нойштадт-Глеве, где 2 мая 1945 года она обрела свободу.

Дебютировала в газете «Глос Люду» («Голос народа») в 1945 году статьей об эсэсовцах из Аушвица, которых судили в Германии. Статью она подписала своим лагерным номером: 7566. Широкую известность приобрела ее повесть «Пассажирка» – первая из четырех «лагерных» книг Зофьи Посмыш. В ней концлагерь Аушвиц-Биркенау предстает перед читателем (что было новым не только для польской литературы) в воспоминаниях немецкой надзирательницы, убежденной эсэсовки, которой, тем не менее, порой не чужды были человеческие чувства. Повесть была переведена на пятнадцать языков. На ее основе Зофьей Посмыш и режиссером Анджеем Мунком был написан киносценарий, а до этого – созданы радио- и телепостановки. Повесть также легла в основу либретто Юрия Лукина и Александра Медведева к опере Моисея Вайнберга. «Пассажирку» ставят театры во всем мире.

 

Вся Германия, мистер Бредли, с ее восемьюдесятью миллионами населения и территорией в пятьсот пятьдесят пять тысяч квадратных километров была сплошным концлагерем.

 

Вы знаете, я различал два понятия: «за родину» и «для родины». Сражаться «за родину» – значит защищать ее, а «для родины» – завоевывать ей земли, славу…

 

Я тогда понял две вещи: что не смогу быть героем, то есть никогда не сумею открыто противостоять нажиму, но что вместе с тем мне не хочется, ужасно не хочется быть подлецом. И в этом я отнюдь не был оригинален. Позвольте вам сказать, мистер Бредли, что никто не жаждет быть подлецом, разве только тот, кто им родился.

 

Вещевой склад… Лишь несколько дней спустя я поняла, какой трудный участок мне достался. Эти два барака – неподалеку от железнодорожного тупика и крематория – стояли за пределами лагеря. Они были выделены. Но они… быть может, даже больше, чем самый лагерь, говорили о том, что такое Освенцим. Там, внутри лагеря, еще была жизнь… А здесь… только мертвые вещи мертвецов.

 

Впоследствии другие надзирательницы говорили про нее: «В глазах у нее как будто есть дно. И на этом дне совсем не то, что видим мы».

 

Он сидел неподвижно, затем поднял голову. Увидел лицо Лизы, искаженное гримасой, ее безумные глаза. «Она это видит. Она до сих пор видит все это», – подумал он. Ему стало жаль ее, и вместе с тем он был чуть ли не благодарен ей за то, что она все еще видела это, что у нее была совесть, живая совесть. И тогда, и сейчас.

 

Думать об этом было опасно. И нелогично. Ведь если ты признаешь, что истребление миллионов жизней ради того, чтобы очистить место грядущим поколениям, историческая необходимость, то как ты можешь восставать против убийства отдельного человека?

 

Она повторяла эти доводы страстно, исступленно, ведь в любую минуту мог войти Вальтер, ей надо быть готовой к его вопросам, она должна рассказать ему все это так, чтобы он увидел события прошлого ее глазами и оценил ее разумом.

 

Ты говоришь «человеческое» и подразумеваешь «присущее человеку». Не возражаю против такого понимания. Хочу только напомнить порядка ради, что в этическом словаре, которому меня учили с ранних лет, это слово было синонимом бессилия и неполноценности. Нас учили переступать тесные границы того, что человечно.

 

Но почему он, Тадеуш, отказавшись от почти официальных свиданий с Мартой, счел возможным видеться с ней таким образом? И снова Лиза поняла. Между ними была проволока. Ее нельзя не заметить, пренебречь ею, вычеркнуть из их любви. Он как раз и добивался этого: чтобы она не забывала, где они находятся и что из этого следует. Чтобы она не питала иллюзий, которые раздувают любовь и «связывают с жизнью».

На мой взгляд, мистер Бредли, человека не следует подвергать слишком тяжелым испытаниям, он их не выдержит. Героизм – удел немногих. Естественное состояние человека не героизм, а потому можно утверждать, что эпохи, рождающие большое количество героев, это эпохи варварства и одичания. Совершенно очевидно, что в задачи человечества отнюдь не входит производство героев. Человек должен иметь одну элементарную возможность: быть добрым, не ломая при этом позвоночника.

 

Вот что я понимаю под утраченной возможностью – то, что не могу быть порядочным человеком, не вступив в конфликт со своим правительством, общественным мнением и своей совестью.

 

…Я не утверждаю, что все немцы, весь народ, жаждали морального возрождения, стремились к какой-то очистительной идее. Я хотел лишь сказать, что в тысяча девятьсот сорок пятом году у немцев было два вида прошлого: эсэсовское и лагерное. Да, и лагерное тоже, ведь в концлагерях находилось несколько сот тысяч немцев. Все дело было в том, с каким прошлым захотят победители, от которых тогда зависело почти все, с каким прошлым захотят они связать наш народ, в ту пору более безвольный, чем когда-либо.

 

Тадеуш, по-видимому, забыл, где находится, забыл обо всем. Склонившись к Марте, он что-то говорил ей и даже улыбался. И в этой улыбке было столько серьезной, почти отцовской нежности, что у надзирательницы Анны Лизы Франц сжалось сердце. Женщина, на которую никто так не смотрел, обижена жизнью. Вот о чем она подумала в тот момент и даже не почувствовала стыда от такой мысли. Любовь никогда не была для нее только вопросом физиологии, но другой любви она не знала. И, глядя теперь на Марту, надзирательница Франц завидовала ей. Завидовала этой жалкой заключенной, лишенной даже тени надежды на завтрашний день, ибо каждый новый день мог стать последним в ее жизни.

 

Он стоял в толпе заключенных за окном и смотрел. Стекло то и дело покрывалось паром от его дыхания, капельки воды стекали вниз, прочерчивая извилистые дорожки, а они смотрели друг на друга, ничего не замечая. Два человека с мертвыми лицами, на которых жили только глаза.

 

Это был уже не человек, а мертвая кукла, которую ничто не могло расшевелить.

 

… …свободен тот, кому – нечего терять. Рабом делает человека жажда жизни…

 

Разве быть человеком – так уж мало в эпоху, когда другие состязались в том, чтобы им не быть?

 

Ты сделал все, чтобы я поняла ее слова: «Только жажда жизни делает человека рабом». Она была права. Четырнадцать лет я была рабою страха. Боялась потерять твою любовь. Сейчас я свободна. 

Цитаты из повести «Пассажирка»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *