Поэт Иосиф Бродский (1940 – 1996)

Поэт Иосиф Бродский (1940 – 1996)

spb.тумба.онлайн

Русский и американский поэт, эссеист, драматург, переводчик.

 Родился в Ленинграде в семье военного фотографа и бухгалтера. Детские годы совпали с войной, блокадой Ленинграда, голодом. В школе учился до пятнадцати лет – хотел финансово помогать семье. За несколько лет сменил много профессий, параллельно занимаясь самообразованием и серьезно увлекаясь поэзией. Писать стихи начал с 18 лет, хотя есть несколько стихотворений, написанных за год-два до этого. Первое стихотворение, которое насторожило власть, называлось «Пилигримы» (1958). 

14 февраля 1960 года Иосиф Бродский впервые выступал на ленинградском «Турнире поэтов». Он читал «Еврейское кладбище», которое вызвало нешуточный скандал в литературных и общественных кругах. Через три года в «Вечернем Ленинграде» вышла статья, клеймившая Бродского за паразитический образ жизни.

В 1964 году был арестован и приговорен к пяти годам ссылки за «тунеядство». В 1965 – досрочно освобожден благодаря заступничеству деятелей культуры и под давлением общественного мнения как в СССР, так и за рубежом. Тем не менее ни один журнал или издательство не осмелились публиковать его стихи. Гонения продолжались до мая 1972 года, когда Бродскому дали выбор – психиатрическая лечебница или эмиграция. Поэт выбрал эмиграцию в США. Стихи писал здесь  преимущественно на русском языке, эссеистику – на английском. В 1987 году ему была присуждена Нобелевская премия в области литературы. Последние годы жизни провел в Нью-Йорке.

Визитная карточка творческой биографии поэта – одно из самых известных эссе «Полторы комнаты». Автор вспоминает в нем о родителях, о своем детстве и юности, о доме, где он прожил до начала 1970-х годов и откуда вынужден был уехать в эмиграцию. В нем – вся боль человека, которому не разрешили проводить в последний путь родителей, 12 раз подававших прошение увидеться с сыном.

 

Нас было трое в этих наших полутора комнатах: отец, мать и я. Семья, обычная советская семья того времени.

 

У некоторых не было возможности даже иметь отца – невредимого и присутствующего: большой террор и война поработали повсеместно, в моем городе – особенно. Поэтому следовало полагать, что нам повезло, если учесть к тому же, что мы – евреи.

 

Если в пространстве заложено ощущение бесконечности, то – не в его протяженности, а в сжатости. Хотя бы потому, что сжатие пространства, как ни странно, всегда понятнее. Оно лучше организовано, для него больше названий: камера, чулан, могила. Для просторов остается лишь широкий жест.

 

Имущественные законодательства окутаны тайной повсюду, но иные из них таинственней других, в особенности, когда недвижимостью владеет государство. Деньги, к примеру, тут ни при чем, поскольку в тоталитарном государстве доходы граждан не слишком дифференцированы, говоря иначе, все равны в нищете.

 

Только чиновники знают, что есть в наличии, лишь они устанавливают соответствие и вольны отнять или накинуть пару квадратных метров. А как много эти два метра значат! Можно разместить на них книжный шкаф, а еще лучше – письменный стол.

 

Есть нечто племенное в этой тускло освещенной пещере, нечто изначально эволюционное, если угодно; и кастрюли, и сковородки свисают над газовыми плитами подобно тамтамам.

 

Скорее всего, теперь, когда они умерли, я вижу их жизнь такой, какой она была прежде, а прежде она включала меня.

 

Ни одна страна не овладела искусством калечить души своих подданных с неотвратимостью России, и никому с пером в руке их не вылечить: нет, это по плечу лишь Всевышнему, именно у него на это достаточно времени.

 

Ребенок – это прежде всего эстет: он реагирует на внешность, на видимость, на очертания и формы.

 

Чем раньше начинаешь думать о себе как о солдате, тем лучше для государства.

 

«Улица внутри проспекта» – именно так я думал об отце.

 

Если некогда и существовало что-либо настоящее в его жизни, то это именно гнездо, тесное и душное, откуда ему так нестерпимо хотелось бежать.

 

Для нас квартира – это пожизненно, город – пожизненно, страна – пожизненно. Следовательно, представление о постоянстве глубже, ощущение утраты тоже.

 

Кто беден, готов утилизировать все. Я утилизирую чувство вины.

 

Так когда же и где, спрашиваю себя, переход от свободы к рабству обретает статус неизбежности? Когда он делается приемлемым, в особенности для невинного обывателя?

 

Живя рядом с ними, я не замечал их старения. 

 

Имя Киса все-таки к ней пристало, в особенности, когда она совсем состарилась. Круглая, завернутая в две коричневые шали, с бесконечно добрым, мягким лицом, она выглядела вполне плюшевой и как бы самодостаточной. Казалось, она вот-вот замурлычет.

 

Более всего память похожа на библиотеку в алфавитном беспорядке и без чьих-либо собраний сочинений.

 

Память искажает, особенно тех, кого мы знаем лучше всего. Она союзница забвения, союзница смерти. Это сеть с крошечным уловом и вытекшей водой. Вам не воспользоваться ею, чтобы кого-то оживить, хотя бы на бумаге.

 

Их плоть, их одежда, телефон, ключ, наше имущество и обстановка – утрачено и никогда не вернется, как будто в полторы наши комнаты угодила бомба. Не нейтронная бомба, оставляющая невредимой хотя бы мебель, но бомба замедленного действия, разрывающая на клочки даже память. Дом еще стоит, но место стерто с лица земли, и новые жильцы, нет – войска оккупируют его: таков принцип действия этой бомбы. Ибо это война замедленного действия.

 

Бесчеловечность всегда проще организовать, чем что-либо другое.

 

Смесь их генов заслуживает того, чтобы ею гордиться уже хотя бы потому, что оказалась способной противостоять государству. И не просто государству, но Первому Социалистическому Государству в Истории Человечества, как оно предпочитает величать себя; государству, особенно преуспевшему в генной инженерии. Вот почему его руки всегда омыты в крови – в результате экспериментов по изоляции и обездвиживанию клеток, отвечающих за человеческую волю.

 

Вряд ли они понимали, что страна, где они родились, – это государство, которое само решает, какая вам положена семья и положена ли вообще. Когда они поняли это, было уже слишком поздно для всего, кроме надежды. Что они и делали, пока не умерли: они надеялись.

Цитаты из эссе Иосифа Бродского «Полторы комнаты»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *