Поездка в Биробиджан

Поездка  в  Биробиджан - Стахановец Эля Эйгель (переселенец с 1930 г.). Колхоз «Валдгейм».  Фотограф Х. Гринберг

Стахановец Эля Эйгель (переселенец с 1930 г.). Колхоз «Валдгейм». Фотограф Х. Гринберг

(Продолжение. Начало в №21)

Поездка в Биробиджан

И ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ…

 

(В поселке на Амуре)

7

Пароход из Амурзета уже вышел и скоро должен быть в Сталинске, о чем было нетрудно догадаться по уже стоявшей неподалеку от причала местной почтовой «карете». И действительно: далеко справа на бледно-голубом краешке неба уже проявился жидкий дымок, густеющий по мере своего приближения к пристани. А вот уже до слуха ожидающих парохода доносится протяжный свисток и через минуту в поле зрения в буквальном смысле слова вплывает внушительных размеров корпус трехпалубного «Косарева», замедляющего ход в двух-трех десятках метров от берега.

…На узкой деревянной скамейке под окнами совхозной конторы сидит агроном Абрамов. Лицо его не то от жары, не от нервного напряжения залито густым румянцем. Вот уже и пароход причалил к берегу, и ему, Абрамову, на нем бы сегодня и отбыть отсюда, а с Рубиным он до сего времени так ни о чем и не договорился. Ладно, деньги в Хабаровск уволенному агроному совхоз может выслать и позднее, но Абрамову, что главное, еще и документы забрать из конторы надо. Как-никак два года он в зерносовхозе отработал и характеристику заслужил примерную. Сам же директор не раз его за хорошую работу поощрял. Абрамов, разумеется, отчетливо  осознает, что самая середина лета – пора, когда до уборочной остаются считанные дни, для агронома не лучшее время бросать работу – работу, которую он по-настоящему-то здесь и полюбил. Но вот ведь оно все как вышло-получилось… Только люди (да и Рубин в том числе) ну должны же бы понимать, какие такие обстоятельства вынудили агронома Абрамова принять, возможно, не лучшее и для него самого решение.

…Рядом со скамейкой, на которой сидит невеселый Абрамов, полулежа расположился на траве долговязый парень в стоптанных сапогах, надетых на босу ногу, и, словно подслушав горестные размышления Абрамова, просто так, ни к кому не обращаясь, говорит:

– Не-е, лично мне, к примеру, в этой дыре ловить нечего. Ну-ка попробуй кто на сто восемьдесят рублей в месяц прожить. Хорошо еще, что я  жинку дома в Одессе оставил. Ведь здесь только за еду и работаешь. А этому Рубину что? Говорит, как работаешь, так тебе и платят. Ну а если что, так тебя, говорит, никто тут не держит. Хорошенькое дело! А когда дожди шли, где мне было работать да зарабатывать, спрашивается?

Произнося все это, парень непрерывно запускает руку в широкие голенища изрядно поношенных сапог и, покряхтывая, с видимым наслаждением чешет то одну, то другую ногу. А Абрамова неприятно царапают слова парня-верзилы: сам он хорошо знает, что тот лодырь, каких поискать только, но в эти минуты разделяет одно из его мнений сполна: не нравится что-то человеку в совхозе, можешь увольняться – дескать, скатертью тебе дорога, а станешь критиковать да возмущаться, смотри, как бы чего лишнего не наговорить – себе же самому дороже может выйти…

Между тем в совхозную контору возвращается с обеда директор Рубин. Рядом с ними вразвалку шагает  Меламед, а вслед за ними – чуть поодаль – идет в направлении конторы сварщик Фридман. А вот из-за крайнего дома в ближнем переулке появляется еще один персонаж – среднего роста молодой человек в помятой соломенной шляпе. Заметно чем-то взволнованный, еще издали, явно продолжая прерванный разговор с директором, он окликает его:

– Ну так что ж мне теперь делать, товарищ Рубин? Я ж  говорю, что…

– Да успокойся ты, наконец, Дашевский! – на полуслове прерывает «просителя» Рубин. – Ведь сказано же было тебе: переговорю я насчет твоего дела с доктором, обязательно переговорю.

Молодому человеку, которого Рубин назвал по фамилии «Дашевский», ответ директора показался как будто недостаточно убедительным, и он в прежнем жалобно-просительном тоне проговаривает:

– Ну хорошо. Тогда я пойду. Только вы, Иосиф Львович, уж, пожалуйста, не забудьте о моей просьбе…

Когда Рубин в сопровождении Меламеда и Фридмана взошел на крыльцо конторы, долговязый одессит  поднялся с земли и, скорее машинально стряхнув пыль с давно забывших стирку штанов, тоже направился в контору. Встал  со скамейки и агроном Абрамов.

– Погодите-погодите минутку, товарищи, – бросил Рубин через плечо одесситу и Абрамову. – Дайте мне сначала с одним закончить, – и вслед за Меламедом шагнул через порог. Но, будто спохватившись, остановился и перед тем, как скрыться за дверью, скороговоркой произнес:

– Да, Абрамов, чуть ведь, слушай, не забыл. Заявление я твое подписал. Все, что тебе положено, иди и получи в бухгалтерии.

– Вот повезло человеку! – не без зависти произнес с тяжким вздохом одессит. – И свалилось же на мою бедную голову это «еврейское государство»!      Фельдман, угости папироской.

Абрамову, скоренько «отметившемуся» в бухгалтерии, хватило всего каких-нибудь полчаса, чтобы, собрав рюкзак и чемодан, поспешить на пристань. Все вышло так, как он и хотел: в одном кармане у него – все нужные документы, в другом – деньги, включая и те, что были (что уж там ни говори) до поры до времени  придержаны в совхозной кассе по распоряжению Рубина. Однако на лице агронома сейчас – ни следа радости или хотя бы удовлетворения. Да и откуда им быть? Вот она вокруг него земля,  в которую – поначалу местами совершенно дикую – сам он, агроном Абрамов, вложил-таки немало труда, вот дома сельчан, которых он знает всех наперечет и среди которых немало таких же тружеников, как и сам он; здесь же, в зерносовхозе, остаются и его коллеги-агрономы, с которыми он успел подружиться… Ах, если бы кто-нибудь в эту минуту остановил его сейчас и, тепло, по-дружески  поприветствовав, сказал бы ему: «Слушай, Абрамов, и чего это ты надумал от нас бежать в какой-то город? Оставайся, работай так, как ты это умеешь. А жену свою привози сюда, и мы здесь еще такую гулянку по случаю вашего бракосочетания устроим – на всю жизнь запомнится. Не уезжай, друг!..» И уж, наверное, – даже без особых раздумий – вернулся бы Абрамов в свою холостяцкую комнату, распаковал бы вещи и, уладив все необходимые «конторские» формальности, следующим же пароходом налегке отправился бы в город Хабаровск, чтобы привезти оттуда в Сталинск законную свою «половинку».

Но вот только никто не встретил и не нагнал агронома Абрамова по дороге к речному причалу, чтобы сказать ему те самые слова, и, ни единого разу не оглянувшись назад, новый пассажир «Косарева» поднялся по шаткому трапу и поспешил занять место в салоне.

Минут через десять тем же путем, что и Абрамов, проследовал к пристани Меламед.

– Ну что? Выходит, вместе едем? – неожиданно услышал он позади себя голос Липинского. – Думаю, в Хабаровске мне в товаре уж точно не откажут, а?

– И без техники даже не смей мне возвращаться! – уже сквозь шум отчаливавшего парохода до слуха Меламеда донесся с берега напутственный окрик Рубина.

8

Не каждому из нас везет (или не везет) в жизни со всяческими переменами. Иной раз живет себе человек и живет. А сколько лет проживает, это уж как ему судьбой отмеряно. И ничего особенного за это время ни с ним, ни у него не происходит и не случается. Если, понятное дело, не считать таких вполне ординарных событий, как женитьба, рождение детей ну или, скажем, переезд из одного города в другой.

Врачу Брукеру, заведующему поселковой больничкой (а скорей уж амбулаторией),  волею неких запутанных обстоятельств состоящему в Сталинске пока что на должности фельдшера, до приезда в Еврейскую область довелось не однажды испытать капризы той самой судьбы. А уже здесь, на Дальнем Востоке, в числе прочих пережить и далеко не совсем обычную ситуацию, которую он при случае охотно описывает каждому новому человеку. Именно такая возможность как раз сегодня и выпала   доктору Брукеру, когда он нашел, без сомнения, заинтересованных слушателей в лице двух молодых людей, приехавших в Сталинск накануне вечером, один из которых представился ему банковским служащим из Биробиджана, другой – высокий, в очках в тонкой оправе – писателем аж из Киева. Сейчас оба они сидят у доктора за столом и, конечно же, внимательно слушают о любопытном происшествии, главным лицом которого и оказался сам рассказчик.

Перевод с идиша: Валерий Фоменко

(Продолжение следует)


Моше Хащеватский

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *