Полгода в поезде

Шесть дней туда и столько же обратно… — это же почти две недели в поезде! — высчитывали мы с Томкой, собираясь на первую сессию в Москву

Два месяца назад мы поступили на «заочку» в Литературный институт, и путь в двенадцать дней был нами уже испробован. Лететь на самолете и мысли не приходило, при наших-то зарплатах…

Шесть лет обучения продолжали мы свою бухгалтерию — это две сессии по четыре дороги, каждая длиной в неделю, это месяц в поезде ежегодно, а в целом — полгода под стук колес. Душу приятно пощипывали занозки странствий, и мы повизгивали от предвкушения приключений.

Приключения не заставили себя долго ждать. И если в первую поездку, на вступительную сессию, мы активно таращились в окна, а на третий день впали в транс, круглосуточно медитируя, обливаясь потом и стихами, — то это было редкой благодатью. За шесть лет наши поездки слились в один клубок полугодового терпения, а в глазах навечно застыли просторы: то облетающие, то зеленеющие леса, почерневшие от пала луга, голубенькие кладбища, бревенчатые серые хаты, вертлявые малые речки, торжественно громыхающие левитанским басом мосты, равнодушные незнакомые города, полупрозрачные встречные составы…

Чаще всего нам приходилось делить свой плацкартный кров с китайцами, их было много, ехали они с нами дня по три-четыре, до центральной Сибири, и никого рядом не замечали. Китайские мужчины смущали нас простеганными кальсонами, в которых уверенно гарцевали по вагону, будто в модных брючных костюмах. Да и женщины, в толстых колготках с цветными попами, ничуть не тушевались. Такие колготки россиянки обычно прячут под юбки, им же, детям природы, и в голову не приходило, что кому-то рядом может быть неловко. В основном они галдели, разгадывали кроссворды и поглощали заварную лапшу, поливая ее пахучим соусом. Пакеты с мясным и рыбным подвешивали на кожаные задвижки для окон прямо на стекло, и они покачивались у нас перед носом. Смотреть в окно приходилось сквозь промежутки китайских пакетов. Разок я сняла их, пытаясь объяснить китаянке, что желаю смотреть в окно, но она, сделав жест «Моя твоя не понимает», снова водрузила их на место. Пришлось смириться, пока содержимое пакетов не было съедено.

Но однажды нашими соседями оказались какие-то странные, совсем не нахальные китайцы. Они все прятались по верхним полкам и одеты были, как другие пассажиры, в «спортивки», только в еще более ветхие. Мы полюбопытствовали, откуда столь приятные соседи? Они оказались северными корейцами, ехавшими на работу в ту же Сибирь. В отличие от китайцев, собиравшихся каждые два часа в стаи, чтобы дружно покушать, корейцы глядели в окна голодными глазами и ели один раз в день ту же лапшу, заваренную в трехлитровой банке, и полусырые шарики из теста. Ели они все это с нескрываемым удовольствием, да так, что нам хотелось еще чем-нибудь их угостить. После того как мы предложили к их пустому чаю свое печенье, они стали называть нас уважительно «учительницами», и как мы не отрекались от этого почетного звания — ничего не помогало. Но нашелся среди них умелец, который уже на следующий день стал спасать своих товарищей от голодной смерти. Когда напротив нас под корейским одеялом оказалась раздетая распаренная толстуха, мы не сразу сообразили, какая судьба нас теперь ожидает. Худосочный маленький кореец впился в ее женские изжирины и пересчитал под ними все косточки, женщина только слегка повизгивала от удовольствия. Когда диагноз был им поставлен, кореец принялся за дело: он массировал ее от макушки до пят, ставил банки, окуривал черным дымом, смазывал чем-то невидимым и до такой степени посвятил всего себя ее опухшим ступням, что пот с него лился ручьем. К нему подходили сочувствующие собратья, как боксера на ринге обтирали полотенцем, и он продолжал священнодействовать. За полтора часа тяжелой работы кореец получил относительно небольшую сумму, но был счастлив не меньше, чем помолодевшая женщина. И началось!!!

Очередь к волшебнику образовалась на несколько дней вперед, та же толстуха заняла ее уже и на завтрашний день, и на послезавтрашний. «А потом я, к сожалению, выхожу…» — чуть не рыдала она.

Теперь каждые полтора часа к нам наведывались самые разные женщины, они смущенно раздевались и обреченно плюхались на принесенную ими простыню. Надо отдать должное, кореец для каждой менял способ «лечения», вероятно, в зависимости от поставленного им «диагноза». Но неизменно через пятнадцать минут он был мокрым от пота, и соратники старательно вытирали его спину. И снова курился в банке черный или белый дым, блестела загадочная смазка, женщина кряхтела, кореец потел, но ступни и голова каждой были обихожены вдоль и поперек с особой тщательностью. После ухода каждой женщины, кореец был ухайдокан совершенно. Он в изнеможении минут двадцать отдувался и, казалось, больше не мог продолжать, но уже следующая «больная» стояла в проходе в умоляющей позе, прижимая к груди свою простынку. Кореец оказался джентльменом, он не в силах был отказать женщине. Однако очень скоро его тариф неумолимо пополз вверх и чем дальше, тем выше, и вот оплата его услуг стала в три раза дороже, чем для первой счастливицы, но очередь все равно не иссякала. Ошеломленные столь кропотливым вниманием к их здоровью, клиентки платили сколько попросит и занимали очередь на следующий день… Нам ничего не оставалось, как быть невольными свидетельницами этого диковинного действа до самого выхода корейской братии в Красноярске. Тогда мы облегченно, но с опаской вздохнули, ведь неизвестно, кто еще придет им на смену.

На смену пришли подростки — спортсмены, едущие на соревнования до самой Москвы. Они заняли места корейцев, но все-таки это были «свои» дети, а своя ноша, как говорится, не тянет. Они, как и положено подросткам, то галдели, то бодались, то лягались, то хохотали и хлопали друг друга по затылку, то вынимали наушники из плеера и блеяли под барабанные всполохи рока. Теперь все взрослое население вагона предпочитало находиться подальше от нашего отсека, и только мы с Томкой, угрюмо уткнувшие носы в учебник, находились в эпицентре жеребячьей подростковой возни. Поезд учил нас терпению…

 По дороге в Москву мы упорно пытались учить билеты, делясь друг с другом шпаргалками (исписанными тетрадками), словом, нам было чем заняться. Дела обстояли хуже, когда мы возвращались назад. Денег обычно было уже в обрез и приходилось осторожничать, прятаться в книгу от бесконечной армии «глухонемых», кладущих на одеяло свои залапанные драгоценности и брелоки. Обычно они оставляли пестрый ворох на спальном месте и быстро уходили, якобы доверяя вам все эти пластмассовые янтари, чтобы вы могли, не смущаясь, ими насладиться. Тогда поневоле приходилось выполнять роль охранника «золотого клада». Возвращаясь, «глухонемой» бросал на вас взыскующий взгляд и просматривал свой товар. Становилось неприятно чувствовать себя подозреваемым, а вдруг он чего не досчитается и заговорит…

Порой поездка была спокойной: мы подолгу смотрели на проносящуюся мимо Россию, и слова о любви к Родине совсем не казались высокопарными. Смотришь в окно и понимаешь, как сильно любишь эти величавые реки (в который раз ахаешь, глядя на них с моста), эти сосны с оранжево-бордовыми стволами, бессловесные деревушки, в центре которых разрослись голубые кладбища, любишь каждый цветок на лугу, каждую былинку… Любишь людей в вагоне, пусть у них (как и у тебя) нет денег, чтобы лететь на самолете, но есть все остальное, чтобы вникать глазами в эти просторы. Любишь этот работящий поезд, который, несмотря ни на что, упорно делает свое дело. По-матерински любишь смешных «дембелей», разместившихся на соседних полках. Порой эти «дембеля» ведут себя вполне благочинно, подолгу пришивают яркие нашивки, какие-то нелепые шелковые кисти, полируют бляхи ремней и в который раз оглаживают кителя… Чтобы выйти на своей станции во всей красе, распахнуть молодецки руки бросившейся на грудь родне, чтобы подмигнуть ждущей в стороне девушке…

Лететь на самолете не только быстрее, в нем душе не больно, в иллюминаторе видишь лишь белые букеты облаков и «зеленое море тайги». В поезде все по-другому: зияющие пустыми глазницами остовы колхозных построек (это убитые птичники и коровники). Посреди поля — заброшенные табуны пятиэтажек (вероятно, бывшие военные городки), загаженные помоями пригороды, усыпанные пластиковыми цветами придорожные кладбища, горящие от пала леса… И рвется наружу крамольная мысль о том, что хорошо бы президенту со всей свитой по четыре раза в год проезжать на поезде через всю Россию, чтобы видеть то, что вижу я. А вдруг и у него сердце заболит (кто знает?), и хоть что-то изменится к лучшему на этих великих просторах.

Однажды мы почти сутки ехали вдоль горящих с обеих сторон железной дороги лесов Амурской области. Пожар то подступал к поезду, то отдалялся на километры, а порой поезд, словно зачарованный, вырывался невредимым из огня. Но все кто в нем сидели, скорчившись от ужаса, смотрели на горящий и вопящий от боли лес. И этот ад никак не прекращался! Тысячи километров живого леса с животными, птицами, насекомыми на глазах у нас превращались в уголь. Стемнело, а лес все горел и горел… И ничего нельзя было поделать, только заламывать от волнения пальцы и принимать в сердце эту смерть.

Каждый раз, проезжая мимо подожженной человеком сухой травы, я видела, как огонь, подобравшись к деревьям, опаляет корни и подолы живых берез. Черны от огня стволы березовых рощ, а деревья-одиночки топорщат мертвые ветви, они погибли вместе с сухой травой.

Я знаю, как тяжело растет человек, сколько раз мама обмоет его и перепеленает, вытрет нос, прижжет ссадины… Сколько прочтет книжек, пришьет пуговиц, наварит каш и борщей… Я знаю, как тяжело расти деревьям, как из последних сил терпят они засуху, морозы, ветра, огонь, но как легко мы ломаем их ветви, рубим стволы, просто так, по глупости … Именно в поезде и приходит мысль об обязательных уроках экологии, чтобы по двадцать и по сто двадцать раз объяснять детям и их задубевшим родителям, что от лесного пала, который они собственноручно устраивают, больше вреда, боли и ужаса, чем пользы.

Картину ползущего огня, опаляющего корни и стволы, я видела из окна вагона сотни раз, каждую весну… Деревья едва открывались теплой благодати, сбрасывали с почек панцири и подергивались зеленым туманом, и тут же их ноги начинал грызть огонь, стволы покрывались ожогами… Но деревья никуда не могли убежать от человеческой глупости. Да если бы и могли, то куда? Она повсюду!

А под «крылом самолета» все поет о чем-то «зеленое море тайги». На поезде — не поет — вопит от ужаса! Сутками идут навстречу составы с лесом, они очень длинные, сколько я ни пыталась считать вагоны, после пятидесятого сбивалась. На платформах — древесные стволы в три обхвата, им не меньше двухсот-трехсот лет. Не деревья — дерева-исполины! И вот они спилены (ну уж, конечно, не теми, кем были посажены). Но кто они, чужаки, пришедшие в лес убивать и грабить, в один день убившие электропилами трехсотлетнюю жизнь? Куда везут эти мощные телеса дерев?.. Куда исчезают эти огроменные составы с лесом? (Да таким отборным!!!) В какую прорву они катятся? Лес — нескончаемая боль всей моей полугодовой дороги.

Зато и газо- и нефтепроводы выглядят из окна поезда образцовыми хозяйствами (при жилых вагончиках и яркой технике). Но именно в поезде приходит мысль о том, что сотни тысяч лет зреющая под землей нефть никак не может принадлежать конкретному человеку. Всей стране? (Да, впрочем, и страны еще не было, а эта нефть уже была). Но тогда на каком основании кто-то конкретный гонит ее по трубам? Ни газ, ни нефть не могут ему принадлежать, как не могут принадлежать воздух, море, земля, планета…

Время в поезде приятно-тягуче, как мед, но боль людей, полей и лесов постоянно врывается в вагонное окно. Иногда эта боль приходит прямо со станции и говорит «человеческим голосом». Так, одна из соседок по плацкартному отсеку ехала от дочери, живущей в большом сибирском городе, в свой поселок под Тюменью. Ночи для меня к концу поездки становились бессонными (время путалось, и я вообще переставала спать). Всю ночь мы проговорили с селянкой о ее житье-бытье. Она поведала мне, как для того, чтобы накопить на эту поездку, пришлось долго выращивать свиней, но на тюменский рынок ее не пустили, там все места куплены. Не для крестьян они — для перекупщиков. Пришлось ей отдать свою свинину за гроши этим самым перекупщикам. Так и живет их село, забитое и несчастное. «Мужик мой разбился на мотоцикле, — рассказывала она. — Да это-то и слава богу, избивал он меня страшно, так теперь хоть руки-ноги зажили». Про соседку свою рассказывала: «Та от мужа на крыше прячется, он высоты боится, только на крыше она и спасается, а не успеет на крышу залезть, вся синяя ходит. А другая соседка трепещет, скоро ее «убийца» из тюрьмы вернется. Долго он ее «в гроб вбивал», пока она его не посадила. Он дикий и сильный, как бык, все соседи его боятся, а уж милиция пуще всех. Что он только со своей женкой не делал, даже в яму закапывал. А сроку ему дали — два года, сейчас воротится и, говорит, что теперь точно убьет. Последние это дни для бабы. И все про это знают. «Сестра моя, — рассказывала крестьянка, — пять лет без электричества жила (отключили за неуплату). А у нее ни копейки… Теперь-то она ребеночка родила, специально, чтобы пособие получить да долг покрыть. Надоело в темноте без лампочки маяться».

Много еще чего эта женщина рассказывала и ко всему этому сейчас возвращается. Какой Интернет, какой компьютер?! Без электричества люди живут — заплатить за него нечем! И поселков таких тысячи, где слабые — беззащитны, где рожают детей, чтобы получить пособие и отдать долги… И ничего с этим нельзя поделать, как и с горящим сутками лесом!..

Так полгода учил нас поезд безмерному, «тяжеловыйному» терпению… На том и стоим.


 

Римма ЛАВОЧКИНА (печатается в сокращении)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *