Пределов нет

Пределов  нет

автора

На первой паре он рассказывает о древнерусских летописях, на второй – проводит тестирование по журналистике двадцатого века, на третьей – читает первокурсникам вслух стихи. Станиславу Горину — выпускнику филологического факультета, аспиранту кафедры литературы, преподавателю – 24 года.

Его статьи опубликованы в сборниках научных работ академии, журналах научных рецензий и вестнике одного из петербуржских университетов, а тема кандидатской диссертации внушает уважение даже профессорам-литературоведам.

О жизни молодых ученых и будущем российской науки мы поговорили с ним в канун праздника.

— Станислав, я знаю, что у вас и мама, и папа закончили филфак. Генетическая предрасположенность?

— Честно говоря, даже не задумывался об этом, просто литература мне всегда была интересна. Ну а родители мой выбор, конечно, одобряли.

— Расскажите, видите ли вы перспективы для молодых ученых в нашей стране и родном городе?

— Сейчас пытаются активизировать научную деятельность введением различных грантов. Каждый из молодых ученых может обосновать свою концепцию и отправить ее на рассмотрение в Российский фонд научных исследований. Но, увы, выиграть конкурс очень сложно. Пока известен только один прецедент в нашей академии, и человек этот – доктор наук. Так что важен не возраст, а «вес» в научной среде, даже именитые профессора часто тратят несколько лет на то, чтобы получить деньги на реализацию научного проекта.

— Научный проект – это только написание диссертации? Или необходимы еще какие-то виды деятельности?

— Как минимум, выпуск монографии, проведение исследований. Все это возможно, конечно, при условии доступа к необходимым материалам, а в нашем городе их не всегда хватает.

— Знаю, что осенью вы «по научной линии» ездили в Москву. Расскажите, что интересного было в столице?

— Мы с коллегой поехали туда на курсы повышения квалификации. И попали в Московский физико-технический институт (государственный университет ядерных исследований)…

— А что могут делать филологи в ядерном университете?

— Университет этот проводил курс «Информационные технологии в образовании». В числе слушателей лекций со всей России были доктора физических, математических наук, а филологов только двое: я и мой бывший однокурсник и нынешний коллега Евгений Попов, на нас смотрели изумленными глазами. Курс длился 10 дней, а потом мы еще две недели пробыли в Москве, работали над диссертациями в читальном зале известной библиотеки им. Ленина.

— А как проводили свободное время, которого, наверное, было немного?

— Бродили по столице, по проспектам и узким улочкам, посмотрели на «старую» Москву. А однажды, прогуливаясь, неожиданно обнаружили памятник Шолом-Алейхему, приятно – вроде как свой человек.

— Все ли сделали, из того, что планировалось?

— Все сделать невозможно, но постарались собрать как можно больше материалов, я работаю над темой «Элегическая традиция в лирике Бальмонта».

— Почему именно Бальмонт? Такой сложный путь выбран самостоятельно? Ведь, насколько мне известно, Бальмонт – один из самых неисследованных русских поэтов, «белое пятно».

— Поэта я выбрал сам, а научный руководитель – П.Н. Толстогузов – подсказал уже, что нужно взять для исследования некую обстоятельную литературоведческую категорию. Бальмонтоведению, действительно, только двадцать лет, поскольку поэт эмигрировал из России, и долгое время его имя фактически было под негласным запретом. Уже в наше время силами одного человека – Куприяновского, который работал в Ивановском университете,  создан Бальмонт-центр, но, как я выяснил из переписки с сотрудниками центра, после ухода из жизни руководителя в работе их возникли проблемы.

— Получается, Станислав, вы будете первооткрывателем?

— Нет, монографии, конечно, существуют, но их можно буквально пересчитать по пальцам. Кандидатские диссертации тоже есть, с их текстами я знаком, но они зачастую поверхностны, с точки зрения поэтики серьезных исследований мало, с точки зрения жанра их нет вообще.

— Значит, все-таки непроторенный путь. Вам действительно интересно это делать?

— Иначе бы и не начинал. Но откровенно говоря, в последнее время я в некотором тупике. Два года назад  победил в конкурсе молодых ученых и аспирантов, в этот же раз – недоволен своим выступлением. Плюс это аспирантское ощущение, что ты находишься в роли испытуемого, должен все время доказывать, что твоя работа чего-то стоит, что твои знания что-то значат.

— Какие еще проблемы возникают в работе?

— Узкопрофильные, связанные с предметом исследования. Я только сейчас начинаю понимать, что наше литературоведение оказалось в плену каких-то философских терминов, оперирует сложнопроизносимыми словами, книги по теории литературы написаны порой нечитаемым языком.

— Можно ли с этим как-то бороться?

— Честно говоря, не знаю. Стараюсь на занятиях со студентами пробовать донести информацию ясно, познакомить их со стройными текстами.

— Намерены с научной и преподавательской деятельностью свою жизнь связать?

— Уже связал. Мне этого хочется, поэтому приходится побеждать внутренние сомнения: в своих силах, в необходимости того, что делаю.

— Нет, людям, которые столько всего знают, нельзя оставлять занятия наукой!

— Дело в том, что область нашего знания – литература – никогда не может быть изучена в совершенстве. Пределов нет. Порой мне кажется, что я ничего не знаю…

— Ну, так ведь казалось еще Сократу: «Я знаю, что я ничего не знаю». А как складываются ваши отношения с учениками?

— С разными по-разному, конечно. Вот нынешняя группа журналистов, например, гораздо лучше выглядит на фоне филологов, с ними интереснее общаться. Сегодня был сложный день — впервые в жизни читал лекции, до этого вел только практические занятия.

— А какой вы педагог: авторитарный или демократичный?

— Демократичный, я ведь сам совсем недавно сидел за партой и сдавал экзамены, и об этом не забываю.

— А вообще интересно со студентами? Мне всегда это было любопытно. Каким видится мир из-за учительского стола?

— Чаще всего интересно. Мне нравится преподавание, хотя подготовка к занятиям отнимает огромное количество времени.

— Свободное время чему посвящаете? За чем вас можно застать зимним вечером?

— Встречаюсь с друзьями, читаю что-то для души, а иногда с племянницей (она учится в первом классе) вместе берем с полки книгу сказок.

— Не хочется бросить преподавательскую деятельность и «с головой» уйти в науку?

— Кажется, в России существует только один вуз, в котором занимаются исключительно наукой – Институт мировой литературы в Москве, о других мне ничего не известно. Да, перспектива заманчивая, но я понимаю, что работа со студентами над текстом мне много дает. Можно посмотреть на произведение не только взглядом читателя и исследователя, но и взглядом преподавателя, понять, как его подать, как объяснить, и многое ведь оказывается иным.

— Прекрасные слова. Такие выводы, наверное, приходят только с опытом. Станислав, а каково это – работать «за идею»?

…Аспирант и преподаватель улыбается, вопрос риторический. Энтузиазм пока не исчерпан, но, как говорится, мозгов у нас хватает — у нас денег не хватает. Немногим известно, что зарплата надежд российской науки на несколько сотен рублей больше, чем прожиточный минимум… Художник по-прежнему остается голодным, а вопросы «что делать?», «кто виноват?» и «когда же придет настоящий день?» вечны.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *