Приезжайте, доктор…

Приезжайте, доктор…

Рисунок Владислава Цапа

Сегодня на нашей литературной странице мы начинаем публикацию цикла рассказов Михаила Хануха, которые были написаны им более сорока лет назад о жителях одного из сел области, в котором узнаваем Валдгейм.

Профессиональный литератор и журналист Михаил Ханух много лет жил и работал в Хабаровске. Но в конце 60-х годов судьба занесла его в село Валдгейм, где он работал в колхозе «Заветы Ильича», жил под одной крышей с легендарным председателем колхоза Владимиром Пеллером, который стал героем его нескольких книг. Там же, в Валдгейме, встретил писатель прототипов для своих рассказов, которые впоследствии вошли в сборник «Еврейский акцент».

Рассказы, которые мы публикуем, нигде ранее не печатались. Их любезно передала дочь писателя Галина, которая живет в Иерусалиме. Сам Михаил Ханух последние годы тоже жил в Израиле, где скончался в 2002 году.

Недавно в Израиле побывала Мария Лазаревна Рак, хранительница музея села Валдгейма, которая  дружила с семьей Михаила Хануха.

— Дочь писателя передала мне несколько книг отца, рукописи его рассказов, стихов, удостоверение редактора КрайТАСС, фотографии. Так что в нашем музее скоро появится экспозиция, посвященная Михаилу Хануху, — сообщила Мария Лазаревна. — И это будет особенно интересно для тех, кто знал писателя, общался с ним.

Интересно будет познакомиться и с его ранним творчеством, что мы и предлагаем читателям «БШ».

Нет, вы не представляете, какой тарарам вы наделали с вашим письмом!.. А я еще переживал:  это тот доктор Уваров, или другой, но тоже по фамилии Уваров Сергей Ивано­вич и тоже заслужил орден Ленина?

Сижу я так и раскидываю умом, когда заходит моя старуха Рива и начинает бренчать подойником, потому что уже управи­лась с поросятами, и теперь самое время доить корову.

— Арон,- говорит мне между делом Рива, — у тебя нет дру­гих забот, как протирать табурет, когда корова стоит и меч­тает про свежий клок сена?

— Послушай, Рива,- говорю я своей старухе и показываю на газету, но она не хочет слушать, а, наоборот,  сама гово­рит:

— Уже вторая неделя идет, как кончаются дрова, а я не дождусь увидеть в руке хозяина колун…

— Рива, — вставляю я слово, пока она пьет стакан воды, — разве случится пожар, если корова подождет пару минут, по­ка ты дашь мне один совет, — и рассказываю ей про фронтовой госпиталь и что для меня сделал доктор Уваров Сергей Ивано­вич.

Тогда моя Рива  вытирает рот, и я готовлюсь ее слушать.

— Арон, — говорит Рива, — ты будешь последний человек, ес­ли не добьешься, чтобы доктор Уваров приехал к нам на месяц на парное молоко.

Так говорит мне Рива и требует, чтоб я бросил все и сел писать вам письмо! И я делаю, как требует Рива, и пишу письмо, и везу его в город, потому что наша почта уже закрыта. И вот проходит неделя и еще три дня, и я получаю счастье дер­жать в руке ваше письмо.

Нет, доктор, вы даже не представляете, какой душевный тарарам вы наделали вашим письмом.

Рива тут же собирает соседей и заставляет, чтобы я каж­дому показал, как вы про меня пишете. И гости добиваются, чтобы я рассказал, как мы с вами свели знакомство и что из этого вышло.

Неловко признаваться, сколько удовольствия я получил через ваше письмо.

Перед войной ни один доктор не прикоснулся ко мне. Но я слышал от людей: если доктор тебя утешает, лечиться уже не стоит.

И вот я вспоминаю ночь с девятого на десятое апреля сорок второго года под населенным пунктом Большая Макаровка. И как меня сгружают с носилок, а из меня капля за кап­лей вытекает жизнь, потому что вместо живота у меня крова­вый пожар… Я был, наверное, самый плохой, то есть самый безнадежный, почему вы сразу подсели ко мне и стали утешать. И если час назад, когда меня вытаскивали из горящего танка, я еще имел надежду, то теперь, когда вы стали  меня утешать, я бросил думать про этот свет.

А через день я проснулся и захотел пить. Но сначала по­пробовал себя ущипнуть — или не снится мне, что я на самом деле живой…Тогда меня замечает санитарка Клава, вы ее, наверное, помните, она еще потом потеряла две иждивенческие карточки на хлеб за целый месяц, и наша палата постановила давать ей от себя полный паек. Так вот, эта санитарка Клава в полный голос интересуется — нуждаюсь ли я получить «утку».

— Клавочка, — говорю я санитарке Клаве, — с таким живо­том, какой у меня в настоящий момент, можно варить для «ут­ки» разве только одну голую боль. Но если вы подтверждаете, что я живой человек, так я нуждаюсь получить глоток воды.

Может, я сказал тогда короче и по-другому,  потому что силы, чтобы повернуть язык, у меня ушли с кровью в горящем танке, но только Клава меня сразу поняла и в момент спроворила одну или две ложечки чая в мой заклятый  рот.

Мне стало немного легче, и я лежу себе и вспоминаю про последний бой.

Утром перед этим приезжал командир корпуса. Построили весь батальон, и генерал выдавал награды, кому какая запи­сана. Мне вручил  «За отвагу».

Когда уехал генерал, комбат наш, капитан Рощин, зачи­тал приказ — выбить немцев из населенного пункта Большая Макаровка.

В батальоне на этот момент имелось шесть танков, из ко­торых один «Т-34» требовал ремонта пушки. Но приказ есть приказ, и нет времени думать про то, какой он тяжелый, а надо думать, как управиться с этим делом.

Как начинался бой, я уже не помню, но хорошо помню, что первой у нас загорелась машина комбата Рощина. Тогда я командую переместиться на левый фланг, чтоб с фронта заго­родить танк комбата. Это механик-водитель мне устроил за пару минут. Первым спасать комбата вызвался мой заряжающий. Но ему сразу не повезло. Немец из пулемета прошил ему обе ноги, так что пришлось на скорую руку остановить ему крово­течение.

Мне повезло больше — пуля пробила сапог, полоснула по ноге, но об этом я догадался после, когда в сапоге стало мокро.

Комбат Рощин имел девяносто кило весу и тяжелое ране­ние в голову, так что пока я с ним управился, прошло, навер­ное, с полчаса. Перед этим еще надо было вынести убитого в командирском танке механика-водителя и перевязать заряжаю­щего. Ну ладно, устроил в нашу машину комбата, заряжающе­го отнес в воронку от бомбы и собираюсь обратно к себе. И только спускаю я ноги в люк, как лопается перед башней сна­ряд, и я падаю на голову заряжающего…

Но это — бой — не самое интересное. Самое интересное то, что мне сказала на другой день санитарка Клава. А ска­зала она, что если бы доктор Уваров имел другую группу крови,  так и лежал бы я сейчас не на кровати, а в братской мо­гиле.

Мне не надо было записывать в тетрадь: Уваров Сергей Иванович. Если я забил себе что в голову, так корчеватель уже не поможет.

Каждый день вы заглядывали в нашу палату, лучше будет сказать — палатку, так как и стенки, и потолок были сдела­ны из брезента. Вы подсаживались ко мне и начинали меня лечить.

Я помню: ни одного слова не спросили вы про мою рану. Рассказывали про себя, про вашу жену, Софью Германовну, про сына — летчика ночной бомбардировочной авиации. Расспрашива­ли, какая у меня семья и сколько в нашем колхозе дают на трудодень. И ни одного слова про мою болезнь. Как будто не вы делали мне шесть часов операцию. Как будто я совсем не раненый, а здоровый человек. И два здоровых человека ведут разговор где-нибудь на полустанке, поджидая пассажирский поезд.

Сначала я переживал, почему вы не спрашиваете про мою рану. Потом я зацепился за мысль, что если операция прошла удачно и мне влили сколько нужно крови от порядочного до­нора, так у меня нет другого выхода, как выздороветь. «Так в чем дело, Арон? — спрашиваю себя — почему у тебя должна бо­леть голова за другое? Бери и пей воздух жизни. И не затя­гивай с этим делом — быстрей встать на ноги».

После каждого нашего разговора ко мне приходили новые силы. И если бы вас перевели в армейский госпиталь на неделю позже, я помог бы вам донести чемодан или выпить шкалик-другой.

Под городом Берлином я встречал летчика Уварова. Но у него отец был дамский портной из местечка Изяславля. А я так понадеялся…

Нет, доктор, вы не представляете, что такое быть обя­занным кому-то кровью, жизнью. Не дай бог, чтобы такое на вас свалилось! Но если вам пригодится на что-нибудь зала­танная шкура Арона Шамеса — вы знаете мой адрес.

Вы спрашиваете, или я жалуюсь на свое здоровье? Дай Бог такое здоровье  вам и вашим детям, и Софье Германовне. Но, чтобы пос­мотреть на «товар лицом», надо взять билет и сесть на само­лет.

Извиняюсь, но мне не нравится, как вы устроили свою жизнь. Почему вы должны работать целый день и еще ночью ходить на вызовы? Но недаром моя Рива говорит: «Хочешь, чтобы пришел хороший аппетит — позови приятного гостя».

Ну а за печень я вам делаю выговор. Стыдно, доктор, так далеко запускать болезнь. Но раз такое дело, я вам пой­ду навстречу. Моя Рива пару лет назад тоже стала чувствовать печень. Я уже не надеялся, что мы избавимся от этих камней в печени. Так знаете, чем Рива их растопила? Спиртом! Какой у нас месяц — март? Так считайте, год и восемь месяцев Рива не знает, что такое печень.

А еще хорошее лекарство от печени — парное молоко. Рива за месяц поставит вас на ноги.

Можно попробовать капустный сок. Недавно мне внук мой Аркаша — он учится на тракториста, круглый отличник — рассказы­вал, что об этом писали в газетах. А это уже совсем пара пус­тяков. Капуста у нас своя, с собственного огорода, будем да­вить из нее сок на целую бочку.

Извиняюсь, если что не так, но только мы с Ривой будем счастливы видеть вас в своем доме. Я уже не говорю вам про охоту и рыбалку. Один воздух у нас такой,  что капиталист продавал бы кружками. Поживете месяц-другой, понравится, да­дите депешу Софье Германовне.  Что вы мне,  от­кушаете кусок дома? Будет еще даже лучше и вам, и нам, будет с кем перекинуться парой умных слов.

Я вас привезу в свою бывшую тракторную бригаду, посмот­рите, какие у нас парни. Я сяду на трактор, сделаю борозду, будет на что посмотреть. Я вам не хвастаю —  человеческое мое слово. Посмотрите, на что годится бывший командир танка, старший сержант запаса Арон  Шамес, на которого в тяжелый  час вы положили хорошую заплату.

Я уже думаю, какая компания соберется  на праздник  нашей встречи. Я крикну свою ораву: старшего сына Гришку – один день «Сельхозтехника» обойдется без одного инженера, с фермы от­просится Сонечка, прибежит Яшка, младший мой. Между прочим, висит со своей женой на одной доске почета. Он — как лучший шофер, а Настенька — как передовой овощевод. Позовем моего бывшего тракторного помощника Ивана Зайченко,  механика Пет­ра Гурова. Можете не беспокоиться, я вам обеспечу прилич­ную компанию.

А  добраться к нам — в наше время кладите на это не больше, как пару дней. Вы даете телеграмму, и я встречаю, где вы назначите. Биробиджан — так Биробиджан. Хабаровск — так Хабаровск. Главное — вы даете мне знать телеграммой.  Остальное — уже пусть у меня голова болит…

Так как же, доктор?..

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *