Прикоснуться к дыханию поколения

Прокопченный, похожий на толстомордую дворнягу, укравшую связку сарделек, паровоз с почерневшей звездой на носу, притормаживая, обдал стоявших на перроне серым дымом. Потом с жутким визгом выпустил пар и притворился мертвым.

Мужики в майках, сопревшие от вагонной жары, помчались в буфет за «Таежным» пивом, на перрон из вагона выполз худой старик на костылях и стал орать: «Здесь живут евреи? Здесь? Бей жидов, спасай Россию!». Тут же кто-то выбил ногой у него костыль и он брякнулся на перрон. А я вдруг заплакал первый раз за два года моей военной жизни. Мне уже было тринадцать, и я уезжал на третий год обучения в Дальневосточное суворовское военное училище. И утешала меня не мама, не отец, а Нина Николаевна Филипкина – мама суворовца, который был на год младше меня.

Она работала в отделе писем газеты «Биробиджанская звезда», и утешать людей было ее профессией. Люди, к которым каждый день приходят жалобщики или письма от жалобщиков, нередко становятся черствыми к чужой боли. А у нее почерстветь не получалось, она вникала в людскую боль, брала ее на себя и помогала, помогала, помогала всем, кто с этой болью к ней шел…

Я был первым суворовцем Биробиджана. Вернее, нас, первых, было трое – я, Шурка Слободской и Витя Русков. Мы вместе в 1962 году поступили в суворовское училище, которое находилось в городе Уссурийске. Но мои однокашники, приезжая на каникулы, снимали свою форму и по полной расслаблялись: рыбачили, купались, крутили собакам хвосты. А мною гордился мой отец. Он заставлял меня каждый день гладить форму, начищать до блеска ботинки, и когда я был при полном, что называется, параде, прогуливался со мной от улицы Калинина до базара на Шолом-Алейхема. Мальчишки и девчонки выбегали смотреть на меня – самого маленького в своей роте. Они так и говорили: маленький солдатик. Взрослые останавливались, разговаривали с отцом и спрашивали, как это мне, еврею, удалось поступить в суворовскую школу.

В будний день путь до базара занимал минут десять –  пятнадцать. В выходной для этого требовалось часа два. Люди встречались, здоровались, расспрашивали друг друга о делах, хотя жили на таком узком пространстве, что знали о соседе больше, чем о себе. Взрослые говорили на идише или на идише и на русском одновременно. Или один на идише, другой на русском. И друг друга понимали.

Отец говорил любопытным, что я не еврей, что у меня русская фамилия. И те понимающе кивали головой. Хотя все знали. Знали, что отца заставили поменять фамилию, когда он со своим ФЗУ пешком эвакуировался из Киева. Он уже был токарем, и куда бы они ни приходили, его тут же ставили к станку для выполнения оборонного заказа. Так еврей Юзек – Иосиф помолодел на год и стал гоем Василием, сменив в документах папу с Фимы на Петра. Настоящий же Василий Петрович дезертировал, как только училище покинуло родной Киев.

Когда мы доходили до кинотеатра «Родина» и должны были свернуть на Шолом-Алейхема, папа не переходил улицу к гастроному, а шел по стороне кинотеатра. А если бы прошли ближе к гастроному, то там папе пришлось бы отвечать еще за одну знаменитость нашей семьи – маму моей мамы, бабушку Фейгу.

В месяц моего поступления в училище умер мой дед – кузнец Йосл, который прошел всю войну от первого дня до Берлина. Умер он от белокровия. И бабушка, которая была старше его на шесть лет, немного от горя тронулась. Она подходила к его ровесникам и друзьям и, заглядывая им в глаза, тихо выговаривала: «Мой Йосл умер. А ты еще живешь?». В конце концов на бабушку пожаловались, и один местный художник, до конца не вникнув в образ, нарисовал ее в виде скандалистки, мечущей громы и молнии, как Илья-пророк. Эта карикатура находилась на доске позора в компании с бичами, пьяницами и дебоширами.

Я, в отличие от отца, наоборот, гордился звездностью своей бабушки и специально устраивал экскурсии друзей и знакомых мальчишек к плакату городского позора: вот, мол, какая у меня бабушка, не тихая, как кажется с первого взгляда, а метательница молний.

А сейчас мне хотелось, как можно скорее прекратить это дефиле по Биробиджану. Но такова была моя участь. Папа хоть и надел на себя маску пожизненного гоя, все равно оставался еврейским папой, который, как и любой еврейский папа, гордился своим отпрыском, ведь ему надо было чем-то гордиться. А тут первый суворовец Биробиджана. И его сын.

Первые летние каникулы пролетели мгновенно. За ними начинался первый поход со слезами и кровавыми мозолями от яловых неразношенных сапог, под дождем, с вещмешком, шинелью и плащ- накидкой – километров пятнадцать от станции Океанской до бухты Шаморы.

Жили в лагере у моря с комарами и клещами, утренними зарядками и купаниями без трусов в холодной соленой воде. И если даже в самых бедных семьях в июле на столах была зелень, то нас в лагере кормили кашами и сушеной картошкой. Конечно, утром был традиционный абрикосовый компот, но витаминов не хватало. По утрам офицеры уплывали на сборной широкой лодке на рыбалку и привозили столько рыбы, что ею можно было кормить лагерь на завтрак, обед и ужин, но на столах суворовцев она не появлялась. И куда девалась, непонятно.

Нашей задачей была учеба, стрельбы, спортивные соревнования и походы. В походах через каждые два часа мы осматривали друг друга и снимали до двадцати клещей. Потом нас научили отыскивать листья лимонника и добавлять в чай. Это бодрило и давало какие-то витамины.

В свободное время мы ловили крабов и варили их в банках из-под тушенки. Воровали в огородах у местных жителей редиску и ели ее с ботвой.

К концу пребывания в лагере мы настолько вросли в военную жизнь, что нас уже ничего не страшило, даже обратный пеший поход на станцию Океанская. Правда, мне повезло. Старшина Серафим Николаевич Горбунов оставил меня собирать лагерное имущество. И обратно я до самого Уссурийска ехал, лежа на матрацах.

Первым делом, как только приехал в училище, я помчался в новую роту искать земляков. Вернее, мне мой друг Валерка Бахмацкий сказал, что среди набранных в этом году есть один из Биробиджана.

Им оказался худенький, лысенький, с прозрачной кожей, остренькой головкой, испуганным взглядом и топорщившейся из-под ремня гимнастеркой Вова Филипкин. И хоть мальчишка был выше меня, пришлось взять над ним шефство.

Земляку Вовке было не сладко врастать в новую военную жизнь без маминого тепла. Я всегда думал, почему новая, сытная, наполненная от отбоя до подъема жизнь так тяготила. Ведь все в училище было намного больше и сытнее того, что могли нам дать родители в те шестидесятые годы, а мы не наедались, и приехав на каникулы домой, были сыты и довольны.

Теперь начинаешь понимать, что именно родительская, и в первую очередь материнская любовь, а в ответ – любовь ребенка к матери наполняет тебя такой энергией, которую не заполнит ничто. Для меня Вовка был частичкой родины, где жила моя мама.  Я же для него – родная душа, старший братишка, земляк. И хоть я был всего-то шестиклашка, но его опекал своим опытом выживания.

Потом приехала Вовкина мама. Когда я впервые увидел Нину Николаевну, она мне показалась старше своих лет и с мальчишеской точки зрения не очень красивой. Но она привезла мне какую-то небольшую посылочку из дома и как-то по-родному обняла – наверно, в благодарность за опеку над ее старшеньким. Потом, уже на каникулах, я познакомился с младшим Вовкиным братом Никитой, их отцом Николаем Андреевичем. Наша дружба с Вовкой переросла в дружбу родителей. Нина Николаевна бывала у нас в гостях, мама накрывала стол, и они с папой прикладывались к рюмочке.

Постепенно я узнал, что родилась Нина Филипкина в Николаевске-на-Амуре. Отец ее был хорошим бухгалтером, и его перевели в Хабаровск в «Дальстрой». В Хабаровске Нина окончила среднюю школу и поступила в медицинский институт. Но в первые полгода поняла, что медицина – это не ее призвание, и перевелась в педагогический на иняз. Ее знания английского оказались кстати – в тот год, когда она получила диплом, шла война США с Кореей, и Нину взяли в НКВД переводчицей. Там она познакомилась со своим будущим мужем Николаем, тоже переводчиком. По завершении службы мужа перевели на работу в обком партии Биробиджана, а Нина Николаевна пошла преподавать в школу. Однажды она принесла в редакцию зарисовку о своей работе. Там заметили журналистский талант молодой учительницы и предложили ей работать в газете. Так начался ее путь в журналистику.

Семья Филипкиных жила в переулке Театральном в одном доме с поэтессой Любой Вассерман. В однокомнатной квартирке Любы часто собирались прозаики и поэты, пишущие на идише. И Нина Николаевна стала посещать этот кружок. Вскоре она стала по подстрочникам переводить их стихи и прозу на русский язык. Переводы эти печатались на литературных страницах «Биробиджанской звезды».

Свои первые литературные опусы я принес Нине Николаевне после того, как съездил на всероссийский семинар детских и юношеских писателей России. Она, не сделав мне ни одного замечания, отобрала то, что ей понравилось и напечатала в «Биробиджанской звезде». И после этого печатала меня довольно-таки часто. Никогда не критиковала, никогда не исправляла.

Однажды, это было в конце восьмидесятых, я задержался в Биробиджане из-за того, что не смог достать билеты на обратный путь. Чтобы не терять даром времени, почти целый месяц работал на радио и в газете, и столько много сделал, столько напечатал и подготовил радиопередач, стихов, рассказов благодаря поддержке Нины Николаевны, что до конца жизни буду благодарен ей за это. Она меня подбадривала, радовалась моим журналистским и литературным удачам, если у меня получалось что-нибудь новенькое.

Когда началась перестройка, Нина Николаевна искренне радовалась возрождению еврейской жизни в Биробиджане. Однажды она восторженная пришла из дома ветеранов:

–  Слышали бы вы, как наши бабушки и дедушки пели на идише, а когда завели «Тум-балалайку», я плакала.

Мне всегда казалось, что Нина Николаевна имела какие-то еврейские корни. Я не помню, чтобы она говорила на идише, но она его понимала. Я даже застал момент, когда мама говорила с ней по-еврейски, а та отвечала по-русски. Поэтому у нее такие проникновенные переводы. Перевести – это почти что заново написать, а как напишешь без души, если в тебе не течет еврейская кровь и через твои жилы не прошла боль еврейского народа?! У нее это получалось.

Нине было девять лет, когда пришел страшный 1937 год, и она чудом не стала дочкой врага народа. В тот день, когда за ее отцом пришли энкавэдэшники, он был на вокзале, уезжал во Владивосток в командировку. У карательных органов был план, чтобы отчитаться перед вышестоящим начальством, им надо было назначить и набрать определенное число «неблагонадежных». Поэтому вместо отца Нины пошел кто-то другой. С клеймом дочери врага народа в институт не поступишь, и трудно сейчас сказать, как бы сложилась ее судьба, если бы отец задержался дома. Одно могу сказать – Биробиджан потерял бы своего патриота, талантливого журналиста, литератора и переводчика с идиша.

В ее очерках «Золотые перья Биробиджана» чувствуется огромная боль потерь уходящих людей ее поколения, осенняя скорбь нереализованности их таланта. Сама она прожила долгую жизнь и много сделала для того, чтобы мы могли хотя бы легким лебединым перышком прикоснуться к дыханию того прекрасного поколения, которое заложило фундамент духовной жизни нашего города, нашей области.


Феликс Маляренко

ОБ АВТОРЕ:

Феликс Маляренко родился и жил в Биробиджане. После окончания суворовского училища в Уссурийске учился в Саратовском военном училище, затем служил в войсках химической защиты. В 1986 году участвовал в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской атомной станции. Службу закончил в звании подполковника.

Не прерывая военной службы, занимался литературным творчеством, писал книги для детей. Одно из первых его произведений – повесть «Суворовец Соболев, встать в строй!», а в 1986 году в Поволжском книжном издательстве вышел сборник рассказов «Вовка Булкин из 6 «Б». Известен он и как автор многочисленных стихов для детей, которые и по-взрослому мудры и по-детски непосредственны. Автор считает, что детский писатель сам в душе должен быть ребенком.

По данным Российской книжной палаты, наш земляк – один из самых издаваемых детских писателей в стране. В этом списке – фамилии Агнии Барто, Корнея Чуковского, Николая Носова….

Живет Феликс Маляренко в Саратове, возглавляет книжное издательство «Задира», продолжает писать и издавать книги для детей. И не только. В прошлом году в издательстве вышла поэтическая книга биробиджанской поэтессы Тамары Ильиной, в этом году был издан сборник стихов, переводов и очерков Нины Филипкиной – все затраты по выпуску сборника издатель взял на себя.

Связь с малой родиной Феликс Маляренко не намерен прерывать, сейчас он работает над книгой «Биробиджанская азбука», которая будет его подарком к 80-летнему юбилею города.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *