Прогулки с Романом Шойхетом

Прогулки с Романом Шойхетом

Несмотря на то что биробиджанского писателя Романа Самойловича Шойхета многие почему-то считали еврейским автором, свои рассказы и повести он создавал на русском языке. А вот информацию, зарисовки и очерки в газете «Биробиджанер штерн», в сельхозотделе которой он работал в 70-80-х (сначала просто сотрудником, потом завотделом, а в последние годы жизни — заместителем редактора), он писал на идише.

Когда я долго не появлялся в Биробиджане, то мы с Романом иногда вступали в переписку, коротко перебрасываясь дюжиной фраз по-еврейски на почтовых открытках. Некоторые такие послания, написанные им на идише по канонам советской орфографии 30-50-х годов (без букв-софитов и слов на иврите) аккуратным, красивым почерком, я храню до сих пор, как память. Однажды я посвятил ему стихотворение, в котором были такие строчки:

Шрайбн аф идиш из гор нит кейн хидэш,
ойб гут бакант с’из дер алефбейс…
Нор шрайбн аф русиш,
вэн дайн hарц вэйнт аф идиш, —
из ин тойзнт мол швэрэр — их гут от дос вэйс…

(«Писать на идише совсем неудивительно, если знаком тебе алефбейс… Но писать на русском, когда душа твоя плачет по-еврейски, в тысячу раз трудней — я это хорошо знаю…»).

Я никогда не спрашивал, почему свою прозу, герои и персонажи которой, в основном, сельские жители-евреи, Роман пишет по-русски. Неудобно как-то было: все-таки он на пятнадцать лет старше. Хотя об истинной причине я и так догадывался. По большому счету, имея писательский дар, в идише он был не настолько силен, чтобы им пользоваться в литературе.

Советская власть, блеснув первоначально призрачной зарницей светлого будущего, отобрала потом родной язык, мамэ-лошн, который ему преподавали в начальных классах. Еврейские сельские школы на Украине вместе с городскими были закрыты в 1939 году, когда ему было восемь лет. Но говорить дома, в семье, на идише никто не запрещал, и Роман вынес из своего родового гнезда определенный уровень знаний родного языка.

Выходец из крестьян старинной еврейской колонии Ефингарь бывшей Херсонской губернии, Роман надежно хранил в себе деревенскую «косточку», и как-то, будучи в ударе, сидя за редакционным столом с разбросанными бумагами, он с особым пиететом начал рассказывать о своей родине. Например, какими привилегиями пользовались колонисты при царской власти: при рождении сына семье бесплатно нарезали десятину пахотной земли из общинного фонда. Во время гражданской войны на Украине его свободолюбивые земляки создали конно-пеший отряд самообороны, насчитывающий до 400 сабель, и не допустили в колонию бандитов. Селяне были набожны, праздники и обряды справляли в трех синагогах.

Когда в 1941-м пришли немцы, колония Ефингарь подверглась разрушению, и многие не успевшие эвакуироваться женщины, старики и дети, в их числе и родственники Романа, были уничтожены фашистами. После казахстанской и узбекской эвакуации, вернувшись в родные края, где вовсю царили разруха, голод и нищета вкупе с усиливающимся антисемитизмом, он с последним послевоенным эшелоном переселенцев очутился в ЕАО, вместе с родителями осел в благодатном приамурском селе Пузино, где трудился трактористом. И даже позже, живя в Биробиджане, став вполне городским, от земли не оторвался, потому что работал в организации под названием «Сельхозтехника».

В 1971 году (кстати, это был год нашего знакомства) в результате судьбоносного предложения тогдашнего редактора еврейской газеты Наума Абрамовича Корчминского  Шойхет, уже известный в области как автор «деревенских рассказов», пришел в «Биробиджанер штерн».

Роман проработал в редакции до самой кончины, хотя считал, что прозаику или поэту не следует долго засиживаться в газете, которая зачастую губит его своим штампованным, казенным языком. Но газета — и тут улыбающийся Шойхет ладонью мягко поглаживал свитер на животе — тот гарант, который не дает писателю умереть с голоду. Далеко не всем удается стать классиками при жизни или достигнуть вершин, когда за казенный кошт тебя печатают многотысячными тиражами, и есть возможность жить в состоянии весьма далеком от бедности.

Повести «Родная земля» и «Хлеборобы», «И на камнях растут деревья», роман «Час печали и час отрады»,  многие рассказы, написанные Шойхетом на автобиографическом материале под общей, ставшей уже редкой, темой «земля и евреи», богатства ему не принесли, разве что прибавили популярности в читательских и литературных кругах родной ЕАО и Дальнего Востока в целом.

Его мечта — официально войти в писательское сообщество сбылась в 1979 году, когда он стал членом Союза писателей. При этом Роман в тот момент, когда я его поздравлял, сыронизировал над собой, припомнив еврейскую частушку издевательского свойства, кажется, еще двадцатых годов:

Фунэм бойдэм шит зих корн…
А «член союз» бин их геворн…
Пуцер, пуц мир оп ди ших!

«С чердака сыплется зерно… Я стал теперь членом союза… Чистильщик, надрай мне сапоги!».

Возможно, в те веселые нэпманские времена речь в частушке шла не о союзе писателей, коих Сталин собрал до кучи и прибрал к рукам лишь в 1934-м, а о комсомоле или, допустим, потребсоюзе, возможно, о союзе воинствующих безбожников — поди разберись нынче. Сапоги, конечно, ему никто не драил, но с того момента некоторые сотрудники обеих редакций (еврейской и русской), размещавшихся в одном здании, но на разных этажах, стали называть его по имени-отчеству. Особенно молодые симпатичные секретарши…

Вспоминая шестидесятые, Роман Самойлович искренне считал, что в литературу его ввел еврейский писатель Бузи Миллер. Тогда в одном лишь Биробиджане, кроме самого Миллера, жили и творили талантливые мастера слова, выжившие после сталинских репрессий: Люба Вассерман, Григорий Рабинков, Сальвадор Боржес, Наум Фридман и чудом не пострадавший поэт Ицик Бронфман, пахавший на тракторе колхозную землю в те «космополитские» годы. Если Роман и лукавил, то немного, потому что эти биробиджанские «мастодонты» были с ним рядом, а свой взгляд начинающий прозаик Роман Шойхет все-таки косил в сторону близлежащего Хабаровска, где находилась крупная писательская вольница. Не надо было быть мудрецом, чтобы предвидеть: после этих еврейских писателей-«мастодонтов», не успевших в силу покалеченной тюрьмами да лагерями жизни, написать нетленные произведения, никто уже не придет…

В восьмидесятые годы писателя Шойхета заинтересовал любопытный исторический факт: принятие хазарами, одной из тюркских народностей, иудаизма, ибо язычество было уже не в состоянии удовлетворить возросший человеческий интеллект. Волею судеб хазары оказались на перекрестке борьбы христианской Византии и мусульманского Востока. Принять одну из упомянутых религий означало для хазар духовно и политически попасть под влияние Византии или арабского халифата. Желая остаться независимыми, свободолюбивые кочевники приняли «соломоново решение» и обратились к еврейской религии. Он написал интересный роман «Хазары», в котором использовал исторические коллизии, смешав с ними впечатления, полученные от поездок по Северному Кавказу. Этот роман, небольшими главами публиковавшийся в «Биробиджанер штерн», к сожалению, так и остался незаконченным…

К мерцанию замаячившей из столицы перестройки Роман отнесся без особого энтузиазма. Человек от земли, от сохи, он понимал и видел, что жить становится все хуже и трудней. В небольшом Биробиджане это было особенно заметно: например, бесконечные очереди не за гастрономическими изысками, а за набором костей для супа, пустеющий городской «колхозный» рынок, прилавки которого наполнялись китайским и вьетнамским ширпотребом. Мне, служивому с БАМа — пусть морозного, неустроенного, но сытого, откуда я частенько наезжал в Биробиджан из Чегдомына или Февральска, в которых всего, кроме вина и водки, было вдоволь — от копченой колбасы до японской мануфактуры, становилось грустно от такой безутешной картины.

Так же безрадостно, но спокойно воспринял Роман и августовский путч 1991-го. Появившись лишь на второй день путча, утром 20 августа, в редакции «Биробиджанер штерн» (в Биробиджан я прилетел из Самары накануне вечером, но путч здесь не при чем — чистая случайность, так сложились на небе звезды), я увидел в кабинете замредактора под портретом Горбачева седовласого, усталого человека с чертами былой гусарской удали. Это был Роман Шойхет, которого я не видел пять лет — с той поры, как военная судьбина перебросила меня с Дальнего Востока на берега Волги. «Не боишься?»- спросил я и кивнул на висевшего над его головой Михаила Сергеевича. Спокойный Роман усмехнулся: «А, ты про путч… Ерунда все это. Через день-два все пройдет».

Занавес на сцене театра острых событий, развернувшихся где-то далеко, в Москве, закрылся: путч был да весь вышел. Впрочем, в Биробиджане, как и почти в любой другой провинции, народ этот августовский путч заметил лишь под Новый год, когда проснулся в другой стране…

Любимым своим местом в городе Роман считал берег у моста через Биру, но бывал он там не так часто, особенно в последние годы — работа, творческие задумки, появившиеся внезапно болячки… Седой, но совсем еще не старый, высокий мужчина-красавец, на которого в Биробиджане заглядывалась не одна женщина, он теперь с трудом, с тростью, преодолевал небольшой отрезок пути от своего дома до редакции.

Все-таки память о своей родословной глубоко в нем засела — в планах был еще один роман — «Колонисты», над которым он начал работать и который, как полагал, станет главным в жизни. О том, что Романа Шойхета не стало (он умер прямо за рабочим столом в редакционном кабинете), я узнал в солнечный апрельский день 1993 года в Самаре, раскрыв очередной номер газеты «Биробиджанер штерн», которая вот уже много-много лет, независимо от места моей дислокации, будь то глухая амурская тайга, бамовский полустанок или огромный город на Волге, приходила ко мне по подписке. В 2001 году, к семидесятилетию Романа Шойхета, на доме, в котором он жил, была установлена памятная доска.


Зиси ВЕЙЦМАН, «Мы здесь». Израиль

(Печатается в сокращении)

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *