Прощай, «швейка!»

Швейная фабрика казалась мне веселым местом. В нашем го-родке ее по-свойски называли «швейкой», когда-то она была еще и текстильной, а во время войны шила и парашюты, и нижним бельем не брезговала

Теперь же «швейка» делала женские и  детские пальто и шубы. Моя бабушка работала здесь завскладом, а мне повезло в виде бабушкиного «хвоста» познать «швейку»  изнутри. Когда я впервые пришла на фабрику, мне было года четыре. 

— Мальчик, как тебя зовут? — улыбались мне фабричные ситцевые женщины.

— Я не мальчик!  — возмущалась я. 

— Не мальчик? — удивленно вскидывались они к бабушке, державшей меня за руку. 

— Внучка, — подтверждала бабушка. 

Швейниц долго сбивала с панталыку солдатская звездочка на моей шапке. Черная овчинная шапка с резинкой, закидывающейся  на голову, и со «звездой во лбу» досталась мне по наследству, наверное, от какого-то мальчишки. Звезда пришлась мне по сердцу, и  я наотрез отказалась снимать ее с шапки. Мне нравилась ее округлоострая форма, да и видное место, как говорится, «на лбу написано». Вскоре к девочке с солдатской «брошью» на шапке  фабричницы попривыкли  и стали приносить в бабушкину каморку подарки для внучки: яркие лоскуты кримплена и меха, трикотиновые цветочки (цепляющиеся на ворот пальто), бракованные игрушки — из остатков меховых лоскутов в одном из цехов наладили выпуск мягкой игрушки. Первые  экспериментальные игрушки и доставались мне. Они были неказистыми и кривыми, вместо глаз и носа — лаковые кожаные кружочки. Вскоре я стала  обладательницей множества корявых черных чебурашек, перекошенных котов и плоского зайца с придурковатыми  глазами. Словом, игрушки  у швейной фабрики  получались неважнецкие, лоскуты были черно-белыми, поэтому только пингвины удавались экономной «швейке», однако ее по-советски  добротные драповые пальто сметались с прилавков.

Бабушкино место работы было в самом конце фабрики. Она принимала на склад материал, из которого все и шили.  Бабушка весело командовала дюжиной  запойных мужиков в голенастых кирзачах. Мужики носили на спинах огромные тюки, а бабушка записывала их количество и обустраивала ими пространство на огромных складах. 

Но чаще я видела бабушку за столом, сосредоточенно щелкающей на счетах. Иногда по громкоговорителю ее куда-то вызывали, а  я ликовала: во-первых — моя бабушка тут же становилась фабричной знаменитостью, я же имела возможность путешествовать за ней в качестве «хвостика» через многочисленные цеха и коридоры, по пути заглядывать в углы, забредать в укромные закоулки, смотреть за работой швей и подслушивать их мимоходом. Бабушка не разделяла моего восторга от фабричного громкоговорителя и немного переживала, когда ее имя звучало столь угрожающе-громогласно.  И все же бабушка частенько брала меня с собой на работу, особенно когда в детский сад я уже не ходила, а оставлять первоклассницу дома одну она не решалась, поэтому до начала уроков второй смены в моей школе я была при ней.

Больше всех фабричных мне нравились грузчики. Они ходили в потертых серых ушаночках и ватниках. На каждом зияла печать закоренелого  алкоголика. Но если женщины-алкоголички становятся похожими сестрами — курносеют и опухают, то мужики оставались каждый при своем добродушном и веселом лице. В промежутках между разгрузками они шумно рубились в «дурака» и рассказывали друг другу матерные анекдоты, с удовольствием выкручивая фигуры из матерных слов, и чем фигуристей выходило новое словообразование, тем громче был взрыв дружного гогота. Кажется, и анекдоты, и  карточная  игра были  лишь поводом к этому народному словотворчеству. Когда я  заходила в каптерку, грузчики торопливо шикали:  «Ша, ребенок!» Но минут через пять привыкали ко мне и продолжали, похохатывая,  упражняться в «словесных изысках», но уже потише. Периодически кто-то спохватывался и для приличия стыдил товарищей, но все понимали, что я своя, и тихонько щелкали меня заскорузлыми ногтями по «звезде во лбу». Я всегда чувствовала, что нравлюсь грузчикам, они заигрывали и любовались мной. Они тоже были мне симпатичны.

Грузчики  обитали со своим завскладом (моей бабушкой) в одном помещении. Это была небольшая пристройка к длинному складскому ангару с тусклой лампочкой и длинной чугунной гармонью батарей. Здесь помещалось лишь  два стола: один бабушкин — с ее большими амбарными книгами и счетами. Никто никогда не садился на ободранный бабушкин стул. Другой стол — грузчиков, за ним они пили водку и играли в карты. Когда приезжал грузовик  с египетской пирамидой белых блоков, грузчики покорно следовали за бабушкой к одной из дверей длинного холодного склада: они по очереди  подставляли спины под огромные тюки, переваливаемые с грузовика,  и, пошатываясь, согнувшись, тащили их в гулкий полумрак. Самые веселые мужики умудрялись шутить и под этими тяжелыми баулами.

Я любила и эти склады, казавшиеся мне огромным пропыленным миром гор и предгорий, и упругие тюки, и даже их названия: ватин, сорочка,  марля, бязь… Тюки складывались друг на друга до самого потолка. Я, играя в горную козочку, прыгала по ним, но взбираться на самый верх мне было строго-настрого запрещено. 

Мою бабушку эти мужики обожали  и всячески выражали ей свое уважение.  В бабушкином кабинете-каптерке (как называли его грузчики) стоял плотный и непроницаемый кумар от «Казбека» и «Беломора», но едва в помещение входила бабушка, а за ней вкатывалась я, как грузчики проворно распахивали дверь и, размахивая ватником, выгоняли на улицу сизый дым. В комнатке воцарялась прогорклая стынь. Недокуренные сигареты безжалостно, как гусеницы, задавливались на блюдце.  Бабушкино имя-отчество они произносили нараспев, бархатными голосами,  блаженно улыбаясь, эти огромные мужики ни в чем ей не перечили. Моя же бабуля всегда была очень доброй, и с грузчиками ей было просто. В каптерке царил ее женский культ. 

Меня же грузчики повадились поддразнивать сватовством. Почти каждый из них имел сына примерно моего возраста. «Вот подрастешь малехо, — подначивал грузчик Иван, — познакомлю тебя со своим Андрюхой, он парень ладный, тебе понравится».

— Больно нужен мне ваш Андрюха! — капризничала я.

— Почему же? Он у меня красивый! Подрастет — девки за ним косяками бегать будут. 

Этот-то довод  меня и смущал : — Да он у вас дурак! 

— Почему же дурак? В школе без троек. Вот подрастете — я вас познакомлю. Может, еще моей невесткой станешь.

Но я фукала и воротила нос.

— Она за моего Сашку пойдет, — подхватывал нанаец Василий. 

— Не понравится мне ваш Саша! — продолжала я привередничать. 

— Да ты ж его не видела, я тебе фотографию принесу.

— Так он у вас и на фотографии узкоглазый!

— Это точно! — добродушно погогатывали мужики… 

Обычно вызов к разгрузке прерывал неугодное моей душе сватовство.

После работы грузчики домой не торопились. Посыльные проносили в закромах своих раздутых телогреек пузыри с «беленькой», дешевым вином и «закусью».  О прошедшем кутеже мы с бабушкой узнавали на утро, по многочисленным опорожненным бутылкам,  луковой шелухе и засохшим селедочным скелетам в тарелке. Бутылки собирались под столом и, придя утром на работу, отекшие хмурые грузчики тромбовали посуду в авоськи, но никогда не сдавали (мне даже казалось, что они стеснялись ее количества)… Когда же звякающие авоськи угрожали попасться на глаза начальству,  мужики по-дружески дарили их бабушке, с тем чтобы та сдала их поскорее от греха подальше. Полные авоськи бутылок сдавались в нашу с бабушкой пользу. Так грузчики подкармливали меня шоколадными конфетами.   

В пятнадцать лет я была самодовольной девицей, особенно глядясь в зеркало: мне нравилась моя доброжелательная мордашка, ладная фигурка, тонкие руки и ноги: все было ладным, новеньким, ловким и не скрипело. И вот в этом самодовольном возрасте я снова оказалась на фабрике, но уже в солидном звании контролера ОТК. Не то что бы  мне нужны были деньги, их важность пока еще проявлялась для меня неотчетливо, но я захотела попробовать поработать  на любимой фабрике (почему бы и нет?), месяцок из долгих летних  каникул. И я устроилась на июнь подработать. Мне  сразу же дали солидную должность контролера ОТКа.  

Один из небольших цехов «швейки» взял подряд на пошив рабочих рукавиц. На мой взгляд, это было сложное изделие из плотной ткани с подкладкой. Моей задачей было сидеть над бездонным ящиком рукавиц и выискивать брак: то есть  каждую рукавицу выворачивать наизнанку, просматривать, проверять швы. Место, где строчка сползает или вовсе не прострочено, помечать мелом и разносить по швеям на доработку. Остальное шло в ящики с готовой продукцией. Первые три часа дело казалось мне вполне увлекательным, но к концу рабочего дня  я уже считала минуты до выхода из пыльного гремящего цеха под летнее солнце. Теперь фабрика не казалась мне как в детстве ласковой и веселой. В обед я вместе со всеми ходила в рабочую столовую, и ненадолго в гудящей толпе чувствовала себя «рабочим классом», спешащим к «светлому завтра», необходимой единицей в большом и важном деле. Но как только я занимала свое место у ящика, то ничего уже не прельщало меня. Я с удивлением взирала на бессловесных швей, склонившихся у машин, и размышляла о той силе, которая заставляет их быть живыми механизмами, по доброй воле миллион раз выполнять одно и то же заученное движение. Мне казалось, что «мир сошел с ума», сошли с ума все эти потухшие, обессмысленные  женщины, считающие дни до выходного, до отпуска, до пенсии, до смерти… как до избавления. Да и сама я не чаяла дождаться конца июня, чтобы сбросить с себя это добровольное рабство. Уйти посередине месяца мне и в голову не приходило. Однажды почуяв себя винтиком в общей системе, я теперь считала и себя обязанной приходить к своему ящику к семи утра и по восемь часов пялиться на рукавицы. Но к концу рабочего дня время становилось тягучей тяжелой смолой. Я возненавидела ни в чем не виноватую «швейку». И все же в глазах взрослых я была ребенком: они улыбались мне, кивали, щадили, я же  все более недоумевала, глядя на их согбенные фигуры и замученные улыбки.  К своим пятнадцати годам я уже научилась выражать свои чувства в стихотворной форме. Здесь, на фабрике, я научилась рифмованно бунтовать.  «Минуты считаю, считаю минуты, застывшее время застыло как будто…» — рифмовала я под «тыгыдым» швейных машин. И с каждым днем мне становилось все яснее, что ни на какую фабрику после школы я ни ногой. Уж лучше вообще не жить!.. Мои длинные фабричные вирши оканчивались невразумительно — изумленно:  «Вы гасите души, тупея, толстея, мне вас не судить, работящие швеи, простите меня за скупое участье: трудом вы сильны… Разве это не счастье?» И все мое существо громко и ясно отвечало на мой вопрос: «Не счастье! Не счастье! Не счастье!»

Дождавшись июля, я безо всякой радости сгребла в пригоршню полагавшиеся мне восемьдесят рублей и навсегда распрощалась, как с детством, с любимой «швейкой».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *