Проза еврейской жизни

Проза еврейской жизни

Рассказы Александра Драбкина вошли в сборник «В облупленную эпоху», изданный в серии «Проза еврейской жизни»

Книгу эту выпустили в Москве и посвятили памяти Асара Эппеля  (1935-2012) — писателя и переводчика с нескольких языков, в том числе с идиша. Его вклад в современную русскую литературу, отмечают авторы сборника, связан прежде всего с еврейским детством, еврейским сознанием.

Сборник рассказов «В облупленную эпоху» стал последней книгой, которую Эппель успел подготовить  для серии «Проза еврейской жизни» (за идею начать выпуск книг в  этой серии он был награжден премией Федерации еврейских общин России «Человек года»).

Издание состоит из произведений восемнадцати современных авторов, уже известных или только начинающих завоевывать признание. В книгу вошли тексты Льва Воробьева, Валерия Генкина, Павла Грушко, Александра Драбкина, Анны Золотаревой, Марка Харитонова, Эдуарда Шульмана, самого составителя — Асара Эппеля — и других. Все эти рассказы объединяет не только общая тема, но и умение авторов рассказать запоминающуюся, затрагивающую каждого историю. Прозаики различаются и по возрасту, и по писательскому «стажу», и по манере письма — именно это и создает литературный «калейдоскоп».

В настоящий момент в Хабаровске готовится к публикации книга рассказов Александра Драбкина под рабочим названием «Зачем мне это все», которую автор посвящает юбилею Биробиджана. «БШ» начинает серию публикаций из еще не выпущенного в свет издания. 

Первый звонок, или десять дней, которые могли изменить жизнь

Там, где начинается Драбкин, кончается асфальт. Я уверен, что это придумано кем-то еще до моего рождения и сказано не обо мне. Но как все похоже на то, что происходило и происходит со мной по сей день. Все в этой моей жизни шиворот-навыворот.

Мне было 6 лет и 11 месяцев, когда я начал просыпаться по утрам и спрашивать у бабушки Эстериси: не проспал ли я первый свой звонок в школу. И бабочка, и брюки цвета морской волны еще за неделю до события были сшиты и наглажены, они аккуратно висели на вешалке, и портфель был собран так, что я извиняюсь… У Саши, сына Ривы Драбкиной, плохого быть не должно. Кстати, о костюмчике. Кроме моей мамы, мало кому удалось бы достать такой материал, из которого был сшит мой костюмчик. Как вы уже знаете, мама работала комендантом женского общежития. Так это общежитие систематически и бесперебойно атаковалось военнослужащими всех родов войск. Защитники Отечества доводили иногда мою маму до сердечных приступов, а девушек, живущих в общежитии, до родов, в полном благородном смысле этого слова. И опять же, причем тут первый звонок, мой костюмчик и непобедимая Советская армия? А вот в этом все и дело. Офицерам и прапорщикам выдавали очень качественный материал на пошив форменного обмундирования. Так они, вместо того, чтобы это обмундирование заказывать в военных ателье, грубо и бесцеремонно продавали его за цену, соответствующую стоимости бутылки коньяка. А может, и меньше. И теперь уже становится понятен источник происхождения материала, из которого мне сшила бабушка первый костюм. Это было что-то! Этому завидовали чьи-то мамы. А особенно мамы, у которых мужья были офицерами и могли бы сшить такие же для своих детей. Но для этого нужно было еще иметь золотые руки моей бабушки и мозги моей мамы, чтобы до этого додуматься.ris

1 сентября 1964 года я шел к первому звонку, и букет из георгинов был больше меня, вода капала с него, я нес его на вытянутых руках, чтобы не забрызгаться. Мы шли мимо маленького памятника В.И. Ленину, который, с чего бы это, указывал рукой в сторону, противоположную школе. Что я хорошо запомнил, так это то, что Ленин был лысым, и однажды кто-то на него заботливо надел кепку. КГБ, как тогда называлась эта служба, стоял, говорят, на ушах. Но это только разговоры, которые я запомнил из детства. В тот момент для меня было вовсе неважно, кто надел кепку на Ильича, но я очень мечтал, что именно здесь, возле этого памятника мне, как другим, повяжут пионерский галстук. Но, увы, этого со мной не случится, скажу я вам, забегая вперед. Двоечники недостойны были получать галстук на святом этом месте. Им повязывали галстуки в классе, в лучшем случае — у доски. Но это уже все потом. После фальстарта, после второго звонка. Что же это я… А тогда, в первый раз, на свой первый звонок я дошел. Мама не вела меня за руку, как вели многих детей. Мама шла рядом. У мамы была всего одна рука, и в ней она таки сама донесла этот несчастный букет, чтобы я не забрызгался.

Первый звонок — громко сказано. Маленький колокольчик, размером с кулак, который потом еще не раз покажет мне моя школа. В колокольчик звонила девочка — первоклашка с огромным белым бантом на голове и в белом передничке. А чтобы все эту девочку видели — ее нес на руках по кругу вокруг памятника рослый десятиклассник. В общем, все как у всех. Палочки да нолики, завтраки в школьной столовой, по коридорам не бегать, с учителями здороваться. Ну все, как у всех!

Десять дней длилось мое общение с моим первым в жизни классом и с первой учительницей Ниной Сергеевной (заслуженной учительницей, между прочим). Десять дней, которые я был счастлив, каждый день я приносил маме новые впечатления, чернильные пятна… Но все это дым, мелочь, пепел по сравнению с тем, чем это все закончилось, и с тем, что те дни один раз и навсегда толкнули меня в мою абсолютно бестолковую жизнь, в которой так никогда и ничего путного с первого раза не получилось. Посудите сами:

В пионеры меня приняли с четвертого раза.

В комсомол я вступил с третьего.

В институте я оказался после третьей попытки.

На работу в прокуратуру попал чуть ли не случайно, хотя мечтал об этом полжизни.

Я думал, что во второй раз удачно женился. … Но об этом вообще в другой раз.

— Заведите Драбкина Сашу к директору школы,- сказал кто-то за огромной, как мне казалось, дверью, и меня под шепоток одноклассников вывели из класса и по длинному коридору куда-то повели. Никто ничего не объяснял мне, я даже не помню, в какой момент и откуда появилась моя мама, которая в единственной своей руке держала мой портфель и плакала. Она плакала пока одна, потому что через несколько минут мы будем плакать вместе.

— Мы уже порешали, — говорил чей-то голос, — его снова возьмут в тот же детский сад.

В какой детский сад, за что в детский сад? Некоторые гораздо слабее меня и на уроках отвечают, и ведут себя, как дети малые, а мне нужно в школу. Какой такой детский сад?

— Готеню! Вей из мир1, — скажет баба Эстерися, — вос тут зих2 . Нито кейн койхес3. Боже мой, я знаю, что творится. Нет никаких сил. Какой приказ, а майсе фун а бойдем4.

Утром следующего дня один, чтобы меня никто не увидел из одноклассников, я ушел в детский сад.

Я, сидящий сейчас за столом перед компьютером, при полной своей памяти и непомутненном сознании помню, что не хуже сверстников рисовал палочки и нолики в тетрадке. А еще я почти умел читать… Но был изгнан из школы лишь потому, что для необходимых семи лет ни мне, ни Министерству народного образования СССР, или как оно там называлось, не хватило ровно одного месяца и десяти дней. Ровно один месяц и десять дней могли сделать маленького человека или счастливым, или несчастным и ненавидящим школу. Стоп. Про «ненавидящим» — это еще вопрос. Я на него и сам до сих пор не ответил. Ведь не исключи меня тогда из школы, не попал бы я на следующий год (пусть уже псевдовторогодником) в 1 «в» класс — самый лучший и самый замечательный класс на нашей нескучной планете. Правда, пришел я туда уже со вторым для себя, а не с первым, звонком. И костюмчик был чуть короче, как будто бы надел я его с чужого плеча, а георгины были те же, они росли на огороде уборщицы тети Маши из маминого общежития, и маме не надо было их покупать.

Вот оно как бывает, оказывается. Кто-то, неизвестный мне, заложил промеж звезд программу, что никогда и никуда не попаду я по первому звонку. Ни в институт, ни в избранную профессию, никуда с первого захода…

И лишь первый инфаркт мой стал удачным исключением из всей моей предыдущей жизни. «Скорая помощь» прибыла по первому звонку, и без лишних переговоров меня вынесли из кабинета в «карету», как долго принято было называть эту машину, и поместили в палату, и подключили какой-то прибор с капельницей. И во всем этом туманном для меня событии замечательный доктор Разживин в какой-то момент произнес фразу, в которой прозвучало словосочетание «первый звонок».

И вот надо же! Я вспомнил свой первый звонок и даже костюмчик цвета морской волны. Такой ткани сейчас не выдают даже старшим офицерам. Это я вам говорю, как полковник юстиции.

— Я все понимаю, работа, уголовники, преступления, я все понимаю, нервы, — говорил доктор, пока вводил в вену морфин. Он словно заговаривал меня, как заговаривают старухи зубную боль.

— Когда это все было в первый раз?

Что я мог ответить доктору? Что все началось 1 сентября 1964 года. Я полагаю, что тогда я поимел бы шанс быть госпитализированным в другую, тоже очень серьезную больницу.

Кстати, без всяких шуток — в терапевтическом отделении областной больницы меня таки поместили в палату №6, лучшую палату в отделении. Это уже благодаря другому замечательному доктору, который, как и Разживин, не знал рассказанной мною истории.

26 мая 2011 года


 

1Готеню! Вей из мир! — Боже мой! (идиш)
2Вос тут зих — что творится (идиш)
3Нито кейн койхес — нет никаких сил (идиш)
4А майсе фун а бойдем — сказка с чердака (идиш)

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *