Рассказы Риммы Лавочкиной

Талантливые люди талантливы во всем. Так и Римма Лавочкина — поэтесса, прозаик, самобытный художник. Куда бы она ни уезжала из родного города, она всегда воспевает его в своих произведениях. Сегодня мы вновь публикуем рассказы Риммы Лавочкиной о биробиджанском детстве

Фаня и Абраша

Этот «старый дедушка» не произносил ни слова, а только беззубо улыбался. Он сидел на пружинном диване с откидными катушками по бокам и всем своим видом выражал радушие. Взрослые, и моя бабушка, и все дяди и тети, подобострастно сгибались перед ним: поправляли скатерть, пододвигали тарелочки, брали за руку, заглядывали в глаза. Мне было странно, что взрослые так суетятся вокруг этого тихого старика, стараясь ему угодить. И даже я, пятилетняя, вслед за взрослыми смирялась и никогда при нем не привередничала. А он молчал, как трава, и в молчании его не было ничего царственного. Но только один человек не подобострастничал  и не преклонял перед ним голову — пожилая  черноволосая женщина — баба Фаня. 

Старик сидел на своем продавленном троне в отглаженной хлопковой рубахе и домашних брюках, а баба Фаня всегда молодилась — легкие блузки в мелких розочках, всегда подкрашенные губы, аккуратно убранные волосы. 

Старика она называла не иначе как Абрашик (никогда Абрам), все мои взрослые — и старшее поколение, и дядья помладше — говорили о нем — «дедушка Абраша». Все они и в глаза и за глаза  выражали безусловное обожание этого улыбчивого старика, любое его желание перешептывалось из уст в уста и тут же «принималось к исполнению». Но желал дедушка мало, говорил тихо, и только баба Фаня была его собеседником и переводчиком.

Обычно мы приходили к старикам  после демонстраций  «закусить» советские праздники. Но едва взрослые переступали порог дедушкиного дома, как тут же бравада лозунгов и призывов  оставалась в  прошлом. В доме царил культ улыбчивого молчуна и пахло сладким печеньем и мясным «кисло-сладким», из графинчика разливалось приторное домашнее вино, и никаким «строительством коммунизма» не пахло вовсе. Принаряженная баба Фаня  и тихий «старый дедушка»… За день  он мог не проронить ни слова, но чем больше он молчал, тем ниже нагибались к нему  его уже постаревшие  дети, словно под благословение. Так, любой советский парад оканчивался обрядом почитания дедушки Абраши.

Баба Фаня была разговорчива и любила угощать. Когда бы мы ни приходили в однокомнатную коммуналку к дедушке Абраше, на столе тут же появлялись  изысканные яства. Из обычных круп и овощей баба Фаня чудесным образом наколдовывала деликатесы, у нее был талант не только вкусно готовить, но и расхваливать свои блюда  (сегодня она могла бы делать рекламу). 

— Кушай, деточка, посмотри, какой румяный пирожок, так и просится к тебе в ротик, обязательно покушай винегретик, в нем полезные витамины, понюхай,  зунэлэ, как он пахнет…

Обычно я плохо уговаривалась поесть. Бабушка всегда жаловалась, что ее «мэйделэ»  совсем ничего не кушает. Но баба Фаня могла уговорить любого: 

— Да  что ты, Рухалэ, смотри, как девочка хорошо поела.

Выйти из этого дома без печеного гостинца было невозможно. Фирменным любимым печеным были «штруделя» с изюмом и тертыми орехами, и каждому был приготовлен пакетик с изрядной порцией домашнего печенья.

Дедушка Абраша был моим прадедушкой. Всю жизнь он портняжил  и, говорят, слыл очень хорошим специалистом, особенно ему удавались мужские костюмы, а это — высший пилотаж портновского мастерства. Так мой дед познакомился с бабушкой, придя заказать костюм у лучшего портного.

Со мной дедушка Абраша почти не разговаривал, но всякий раз гладил по головке невесомой рукой и улыбался. Для меня навсегда осталась загадкой магия его всеобщего обожания, ведь и после смерти прадедушки, разглядывая фотографии с его изображением, любой из взрослых светлел и произносил ласково:  «Это наш дедушка Абраша». 

Баба Фаня стала его женой  после смерти моей прабабушки. Ее я совсем не знала. Всю жизнь она рожала детей  и спасалась от голода. Голод на Украине унес девять ее малюток, и лишь трое остались в живых, чтобы родить всех нас. Фаня пришла в нашу семью, когда у выживших детей были уже свои дети, и о ее прошлом  я узнала от бабушки.

Баба Фаня была бездетна. Во время войны фашисты загнали все ее местечко в болото. Люди захлебывались или живьем поглощались трясиной. Прямо на головы тонущих фашисты положили доски, на которых стояло несколько фрицев, стрелявших в каждого, кто пытался вырваться. Молодая Фаня оказалась тогда сверху уже захлебнувшихся родных, она не могла пойти ко дну, так как лежала на трупах  и не могла выбраться из-под досок. Глубокой ночью, когда выстрелы стихли, она выползла на берег и ушла в лес. В том болоте  она застудилась и больше не могла иметь детей. 

С тех пор Фаня жила для других. Она легко вошла в нашу семью, ее все любили. 

После смерти прадедушки  она говорила о нем:  «Он был добр, как ангел».

При этом  она скоро вышла замуж  за другого дедушку,  наполнила его дом теплом и вкусными запахами, а когда он слег, ухаживала за ним до самой его смерти. Отсидев положенный траур, баба Фаня встретила другого старика, и история повторилась. Б-г дал ей долгую жизнь, и всю свою старость она выхаживала, ухаживала и достойно провожала на тот свет  стариков, чаще всего  совсем одиноких. И чем старше она была, тем короче было время жизни ее мужей. 

Когда я пришла к ней в гости в последний раз, в ее кухне стоял все тот же пропахший приправами  старинный буфет с окошками, створками и деревянными шарами. Баба Фаня по-прежнему украшала дом мелкими розочками и подкрашивала губы. Ходила она с палочкой, ноги ее тряслись, и хотелось подхватить ее, легонькую, и переставить, чтобы ее не качало сквозняком, но она удивительно точно, словно прицеливаясь, ставила и клюку и ноги так, что упасть ей было невозможно:

— Фэйгеле, — говорила она, — что же ты не подкрашиваешь губки, ведь ты же замужем, муж должен видеть тебя всегда красивенькой и аккуратной. 

Бабе Фане было тогда около ста лет….

Математика

— А ты, Поля, останешься после уроков, — строго сказала Нина Григорьевна. 

— Опять?! Ой, ну что за наказание?

А за окном падает снег, и весь город восторженно нежен. А мне снова сидеть после уроков.… И все из-за этой математики! Я ее ненавижу! 

-Будь внимательней, — говорит Нина Григорьевна, глядя в мою тетрадку. 

А я не могу, ну никак не могу быть внимательней. Я очень стараюсь!

Учительница за столом проверяет наши тетрадки. А моя контрольная с двойкой лежит перед носом и показывает язык. Никаких сил нет на нее смотреть. 

Я и утром хожу заниматься к учительнице домой. Я  и еще трое двоечников. Дома учительница другая, совсем не строгая, и на голове у нее смешные косички. Дома она смеется и вкусно нас кормит:  «Ах, какие у меня сегодня котлеты, ну-ка подставляйте тарелочки!»

«Какая она хорошая»,- думаю я. Но все портит эта злая математика. Нина Григорьевна очень старается научить нас считать         (для этого и зовет всех к себе домой). Но она уходит на кухню,  и мы начинаем баловаться. Никто из нас не любит гадкую математику, она совсем нас замучила.

— Поленька, ты уже второй час решаешь один пример. Будь внимательна! 

— Ага, значит, у меня опять ошибка. Ну  когда же это закончится?!

А математика никак не заканчивается… Никогда! Вот и после уроков… как же хочется побродить по снегу, (я люблю ходить одна, люблю падать в сугроб  и чтобы на лицо снежинки, и зима меня засыпает, принимает в свои снегурочки). 

— Нина Григорьевна, можно выйти?

-Ты уже три раза выходила.

— Ну пожа-а-алуста !

Я спускаюсь на первый этаж. Там под темной лестницей живут ведро и швабра уборщицы. Я переворачиваю ведро и сажусь сверху. Нет у меня сил возвращаться в класс, посижу, подожду, ведь когда-нибудь Нина Григорьевна соберется домой и, наконец, отпустит меня. И я цепенею надолго.

По темноте за мной приходит бабушка. И я слышу, как ищут меня по коридорам.

— Вот так всегда, — говорит Нина Григорьевна моей бабушке, — сидит где-нибудь и мечтает.

А утром я опять понуро бреду по яркому снегу к учительнице домой.

Вскоре  под лестницей  поселилась коренастая табуреточка.

Инфаркт

-Дети, никогда не выбрасывайте хлеб! — говорила нам дрожащим голосом учительница Нина Григорьевна. 

Моя бабушка  по секрету рассказывала мне, что учительница пережила войну и голод, была в концлагере. И когда мы в столовой не доедали булки, она всегда уговаривала нас: «Смотри, какой румяный кусочек, — не выбрасывай, доешь его, пожалуйста!». И мы брали с собой эти куски и прятали в портфель. Если хлеб валялся на полу, учительница непременно подбирала его и крошила пришкольным голубям.

Но однажды Нина Григорьевна сама рассказала нам о концлагере, она принесла книжку со страшными фотографиями. На них — печи, в которых сжигали людей  (на одной фотографии из топки свисала скорченная рука), горы поношенной обуви, очков и волос, а еще женские сумочки из человеческой кожи и чучела из человеческих голов. Она рассказывала нам, как у родителей отнимали детей, как морили их голодом и убивали. Рассказывала и плакала. Мы верили и не верили… Смотрели на фотографии и все-таки не верили. Не могли поверить!

А вскоре  по телевизору стали показывать документальный фильм о концлагере,  и я примостилась посмотреть. Но дед подошел и молча выключил телевизор.

-Ну  деда-а! — сказала я вредным голосом и снова включила передачу.

Дед побагровел, на глазах его набухли слезы, он тяжело подошел к телевизору и с ненавистью выдрал вилку из розетки.

Но мне очень хотелось посмотреть, что будут показывать о концлагере, то  же самое ли, что рассказывала нам Нина Григорьевна? И я, трепеща от страха, все же включила телевизор.

Дед зарычал, как раненый лев, намотал провод на ладонь и с остервенением выдрал вилку вместе с искрящей розеткой… и вдруг застонал и тяжко осел на пол.

Бабушка рассказывала мне, что с войны дед вернулся на пепелище. Ни одного человека из его большой семьи не осталось в живых. А ведь у него были и родители, и братья, и жена, и маленький сын Мишка… И ни-ко-го! Только рассказы соседей о том, как топили, давили, таскали за волосы и живьем закапывали в землю его родных. Никто из евреев не должен был выжить…. 

Но  это же было давно, а теперь у него есть мы! У него есть я! Я!

Но за окнами вопли скорой помощи, а вокруг озабоченные лица докторов. 

У деда случился второй инфаркт…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *