Родимый дом

Родимый дом

Наши люди

«Уважаемая редакция, я родился в 1937 году в Биробиджане.  Написал книгу «Трижды еврей Советского Союза». Она в основном о Биробиджане и моих друзьях-земляках. Есть главы об Одессе, где я прожил 28 лет, и о Сан-Франциско, где  живу уже 18 лет. Посылаю вам фрагмент из этой книги — о доме на Ленина, 9, которого уже нет…»

Строительство Биробиджана началось в 1928 году на месте маленькой станции Тихонькая, которая стояла на болоте, но на берегу стремительной Биры.

Первым руководителем нового очага для евреев был Хавкин, бывший начальник милиции Гомеля, обративший на себя внимание правительства разоблачением афериста, выдававшего себя за высокопоставленного чиновника. Хавкин и начал строительство Биробиджана. Он организовал сплав древесины по Бире, умно использовал иностранную помощь евреев из США. Этому замечательному организатору и в лагере, где он провел долгие годы, было доверено руководить строительством. Он имел свой кабинет и не страдал от голода и тяжелых работ. Умер Хавкин в Москве.

Дом, где я родился, был построен в самом центре Биробиджана одним из первых. В нашем доме жить было престижно, но опасно. Первым был арестован Гриша Кобец — один из авторов сценария фильма «Искатели счастья», который знала вся страна. Затем арестовали Абрама Ярмицкого, председателя облисполкома, отца троих девочек. Наш управдом Зингерман был арестован уже после войны за произнесенный на домашней вечеринке тост: «В следующем году — в Иерусалиме». Там жил его сын, сбежавший из фашистского плена и попавший в Палестину через польскую армию Андерса.

Абрама Гершкова арестовали в одну ночь с еврейской поэтeссой Любой Вассерман, оставив без кормильцев сразу четверых детей нашего дома. Мой папа избежал ареста, спрятавшись в глухой деревне на окраине ЕАО.

Последним из жильцов дома арестовали Матвея Черниса, отца трех девочек, примерно моих ровесниц (сейчас они живут в Израиле). Это было уже после смерти Сталина, и Матвей вышел на свободу, не доехав до лагеря. Кстати, Матвей Чернис был создателем первого предприятия Биробиджана — артели  с громким названием «Колесо Революции». Артель делала колеса для телег. Потом это был обозный завод, а позже — завод «Дальсельмаш».

Был еще один арестант, который жил в нашем доме уже после своего возвращения из лагеря. Звали его Исаак Рицнер —  невысокого роста, худощавый. Я уже  работал учителем, когда услышал его рассказ:

«Меня обвинили в попытке поджога деревянного моста через реку Биру. Во время одного из допросов в кабинет следователя вошел высокий, широкоплечий майор.

— Ну что, признается?

— Нет, товарищ майор, не признается.

— Этот шибздик?

Без замаха майор ударил меня в челюсть, а потом сильным пинком заставил меня, упавшего, подняться.

Я выплюнул с кровью три выбитых зуба и сразу «признался» в попытке поджога. Рассказал, где взял бензин и паклю, рассказал, что решился на поджог моста через реку, чтобы нарушить связь между городом и поселком Сопка, где стояли воинские части».

За шпионаж в пользу Японии Рицнер возил тачку с рудой на прииске в Нерчинске до самой смерти «отца народов.» «Японский шпион» после освобождения прожил недолго. Его сын, Миша Рицнер, такой же «шибздик,» как и его отец, сегодня доктор-психиатр в Израиле.

В восьми квартирах дома жило 12 семей, из них 10 были еврейскими. В нашем подъезде жил Витька Мунгалов, который за монгольский разрез глаз получил прозвище «китаец». Его отец, Константин Афанасьевич, был учителем биологии в нашей мужской школе. Его любили за уважительное отношение к любому ученику и за искрометный юмор. Он был  родом из столицы амурских казаков станицы Константиновская Амурской области. Рассказывал, что когда через станицу проезжал наместник царя на Дальнем Востоке, казаки, для демонстрации преданности царю и Отечеству, отряжали молодого казака, который в полном боевом снаряжении верхом на коне  прыгал  в Амур с высокого обрыва, рискуя жизнью на глазах наместника.

Главой второй нееврейской семьи в нашем доме был дядя Коля Тяжкороб. Он был сержантом милиции и дорос до начальника тюрьмы Биробиджана. Его жена — красавица Стеша, мордовка, нигде не работала и знала все новости во дворе. Злой рок нашего дома задел и эту семью. Средний сын,  Витька Тяжкороб, попал в тюрьму. Тянул срок в Бирской колонии, недалеко от Биробиджана.

На втором этаже жила наш вундеркинд Вика Вайнер. Ее отец, еврейский писатель, попал в больницу с заболеванием желудка в самые морозы. В больнице плохо протопили печь, Вайнер простудился и умер от воспаления легких.

Вика поступила в школу сразу в 3-й класс, закончила десятилетку в 15 лет, поступила в музыкальное училище в Хабаровске по классу скрипки, в 19 лет его окончила. Как она поступила в Московский университет на факультет журналистики, не знает никто. Мне кажется, что настоящий талант остановить очень трудно, Вику остановить не смогли.

Почему я решил написать про наш дом? Оглядывая прошлое с высоты прожитых лет, я сделал два удивительных открытия относительно нашего дома. Первое — непропорциональное количеству жильцов количество репрессированных. Второе — из 12 семей, живших в нашем 8-квартирном доме, вышли в  мир 11 профессиональных музыкантов: восемь — родившихся в доме и трое их детей. Еще трое играли на скрипке, но не имели музыкального образования. Даже мой друг и сосед Адик, математик, которому «медведь на ухо наступил», женился на пианистке, выпускнице института им. Гнесиных. Они сейчас живут в Пало Алто.lenina-49

Итого, из ворот дома вышли пять пианистов, три скрипача, один хормейстер и два баяниста, включая меня. Двое впоследствии сменили профессию.

Феликс Шварцбурд из второго подъезда, закончив училище по классу баяна и отслужив в армии, стал таксистом.  Его мать Рахиль училась в еврейской школе в классе моей мамы.  В Израиле семья жила в Кирьят Шмоне, на границе с Ливаном. Во время Второй Ливанской войны Рахиль однажды отказалась спускаться в бомбоубежище во время очередного обстрела. Когда семья вернулась, она была мертва.

Один из детей нашего дома, Валера Кац,  ставший доктором, написал талантливую книгу о биробиджанцах, о своей жизни. Называется книга «Плюс эмиграция». Валера живет в Израиле.  Даже он, житель нашего дома, не заметил поразительного факта существования такого количества музыкантов в  маленьком деревянном двухэтажном доме. Восполняю этот пробел.

Я люблю наш дом на Ленина, 9, которого уже нет.  Он простоял 70 лет. Я люблю Биробиджан, люблю моих друзей, рассеянных ныне по всему свету, атмосферу того города. Люблю его климат, его Биру-красавицу, сопку Тихонькую — символ Биробиджана. Я думаю о нем, мечтаю, ловлю любые сведения, хочу его увидеть. Он — моя первая и последняя любовь.


Владимир БЕРДИЧЕВСКИЙ

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *