Роман Гринберг: «Я – помешанный»

Роман Гринберг: «Я – помешанный»

Ефима Вепринского

Роман Гринберг — пианист, певец, дирижер, руководитель Венского хора и обладатель премии «Золотая ханукия» Берлинского фестиваля.

Человек, создавший свой первый ансамбль в 19 лет, проехавший с тех пор полмира, говорящий на идише, русском, немецком и английском.  Квартет под управлением Романа Гринберга с восторгом принимали в концертном зале поселка Теплоозерска и на гала-концерте в областном центре. В дни XI Международного фестиваля еврейской культуры и искусства мы встретились с музыкантом и поговорили о еврейских корнях, идеализме и жизненных целях.

— Роман, расскажите о своем детстве. Вы ведь родились в Бельцах,  откуда вышли многие известные еврейские поэты, музыканты, литераторы…

— Это город моего детства, с ним связаны все самые ранние воспоминания. Моя мама была учительницей музыки, папа — клезмером, он играл на аккордеоне и пел на еврейских свадьбах. Я еще будучи ребенком столкнулся впервые с еврейской музыкой, с песнями на идише — ансамбль моего папы собирался на репетиции в нашем доме. Родители вообще довольно много говорили на идише, мы, дети, выросли, слушая этот язык.

— То есть идиш для вас родной?

— Да, бессарабский идиш. Когда я профессионально стал заниматься музыкой и театральными постановками, начал много читать, освоил и польский диалект, и литовский, и так называемый литературный идиш. Он, конечно, отличается от того языка, на котором говорили у нас дома, того, что называется мамэ-лошн.

— А как вы с семьей оказались в Вене?

— Когда я был еще ребенком, родители решили эмигрировать. Мы прожили три года в Израиле, а потом уехали в Австрию  — папа говорил, что мы слишком европейские люди. В Вене я начал заниматься в консерватории по классу фортепиано, потом вокалом на джазовом отделении, выучил еще множество инструментов — кларнет, саксофон, гитару, барабаны — все понемножку. Мне было очень интересно, как они работают, что с ними можно сделать, какой звук извлечь.

— С кем вы все эти годы разговаривали на русском? У вас очень хороший язык.

— Спасибо большое! К сожалению, на русском я говорю редко. Родители ушли рано и мне не с кем было вести беседы… Уже когда стал взрослым, лет в двадцать пять, понял, что забываю язык. В Вене тогда был магазин советской книги. Я пошел туда и купил все, что было из классиков: Пушкина, Крылова, Достоевского и Толстого. Стал читать, много-много-много читать. А когда впервые попал в Россию, тридцать лет спустя после того, как уехал,  мне пришлось разговаривать по-русски, и  все вспомнилось. Но должен сказать, что и идиш у меня пропадал, я долгое время пел джаз в Америке. Еврейская музыка — это то, к чему я вернулся после смерти отца. Вдруг понял, что мне не хватает корней. Стал искать песни на идише, которые слушал дома, осознал — это именно то, что я хочу петь. Начал много читать на идише и восстановил этот язык, мне даже кажется, что с тех пор он у меня стал богаче.

— А где вы взяли тексты песен? Помнили их из детства?

— Что-то помнил, но было много записей  и на кассетах моего папы. И еще лет пять тому назад я столкнулся с одним очень интересным случаем: меня, как эксперта по идишу, пригласили в Венский университет на лекцию об умирающих языках…

— И рассказали об идише? Он вечно умирает.

(улыбается) Да, вечно. На дискуссии я спросил у американского профессора, что он подразумевает, говоря «умирающий язык». Он привел пример индейского племени, состоящего из одного человека, и вот когда этот носитель древнего наречия скончается, никто на свете на этом языке говорить больше не будет.  «А как же тогда вы могли на лекции сказать, что идиш — умирающий язык, если по всему миру на нем говорят пятьсот тысяч человек и еще пара миллионов этот язык понимает?» — спросил я. В ответ услышал интересный аргумент: даже если допустить, что этот язык не умирающий, он обречен, потому что не возобновляется культура — все читают старые книги, поют старые песни. И вот на следующий день я начал писать стихи и песни на идише. Я готов делать все, что в моих силах, для того, чтобы этот язык не умер. Сколько буду жить, сколько во мне будет энергии и сил, столько я буду петь на идише. Понятие «служить музыке» от меня очень далеко, но у меня есть миссия. Дело не в том, дирижер я, пианист или кто-то еще… Я — еврейский музыкант.

— То есть в сохранении идиша вы видите свою задачу в этом мире?

Да, продолжать петь песни на идише — моя задача. Чтобы на языке музыки этот язык продолжал существовать. Мой главный лозунг — у музыки нет границ.

— Музыка объединяет?

— Конечно. В ансамбле, с которым я приехал в Биробиджан, четыре человека из разных стран говорят на разных языках. Но мы вместе играем и наслаждаемся этим. Для меня очень важно, чтобы люди разных наций, религий друг с другом жили в мире.

— Раз уж мы заговорили о религии, скажите, вы соблюдаете традиции?

— Могу назвать себя человеком очень традиционным, но не очень религиозным. Я соблюдаю абсолютно все еврейские праздники, даже на сцене никогда без кипы не пою ни одной песни, в которой есть слова из наших святых книг.

— Так вас воспитали родители?

— Да, конечно. Помню, еще в Бельцах папа однажды взял меня с собой в гости, и вот, когда стало темно, мы вдруг вышли во двор,  а хозяин дома открыл сарайчик и оттуда достал мацу. И для меня это было чудо! Папа купил ее на Песах, а тогда, в советские времена, все запрещалось, естественно. Уже дома мне все объяснили, рассказали об истории праздника, о том, как трудно соблюдать традиции, которых мы всегда придерживались дома. Мне тогда было шесть лет, но я запомнил это на всю жизнь.

— Скажите, а сейчас вам есть, с кем говорить на идише?

— Если только раз пять в год. У меня есть очень хороший близкий друг Аркадий Гендлер, который живет в Запорожье, мы с ним часто общаемся. Ему девяносто лет, это певец, настоящая клезмер-легенда, он полвека собирал песни на идише. В октябре он приедет ко мне в Вену, мы будем вместе записывать диск, у нас запланирован совместный концерт. Иногда на фестивалях встречаю кого-то, кто говорит на идише, но очень редко. Большинство из поющих на этом языке просто выучивают текст, а  по сути не знают ничего, кроме «мэшигинер» — ну, это то, что все понимают, даже не евреи.

— А  что для вас Биробиджан? Как вы отнеслись к идее сюда приехать?

— Биробиджан — это что-то невероятное! Когда Вольфганг, музыкант, с которым мы работаем уже более тридцати лет, узнал, что едем в Биробиджан и увидел на карте, где это, он сказал: «Вот сюда я еду с большим удовольствием, потому что хочу приключений».

— Слышали в детстве от родителей что-то об этом городе?

— Конечно, слышал! Они рассказывали, что есть такое место, куда селят евреев, но мы туда не поедем, а поедем в Израиль (смеется). Я очень благодарен родителям, что живу сейчас в Австрии, а не в Молдове, но знаете, мне часто не хватает Родины, я ее потерял. Если спросить, где моя Родина, то я не смогу ответить, у меня ее нет.

— Но вы же знаете, что истинный еврей все время в дороге.

— Смотря по каким причинам! Вот сейчас мне очень приятно, что я в дороге: выступаю по всему свету, пою на идише — это прекрасно. Но когда все связано с тем, что тебя угнетают или выгоняют откуда-то — это уже совсем другая история… Но давайте не будем о грустном.

— Итак, о хорошем: в 2009 году вы выиграли «Золотую ханукию» на фестивале в Берлине. Это же какой-то очень престижный приз?

— Кстати, конкурс еврейской песни в Берлине, как и биробиджанский фестиваль, вел Ян Левинзон. Я тогда именно для участия в этом конкурсе создал ансамбль. В итоге мы  выиграли сразу три приза: главный, приз публики и приз русского общества в Берлине.

— Сколько же у вас ансамблей?

— Сейчас восемь или десять проектов. Я больше ничего не делаю — только музыка, часов по шестнадцать в день.

— А много ли людей поет в Венском хоре, которым вы руководите уже почти десять лет? Имеют ли эти люди отношение к еврейству?

— В хоре у меня пятьдесят человек. Знаете, я принимаю людей по вступительным экзаменам: сначала по музыкальной части, а потом с каждым — собеседование, которое начинается с вопроса «Почему вы хотите петь именно в моем хоре?». И если человек отвечает, что у нас репетиция по вторникам, а он как раз в это время свободен, я его не принимаю. А вот если говорит, что тридцать лет слушает еврейскую музыку и никак не осмеливался  прийти, тогда беру, конечно, — еврей он или нет не играет никакой роли.

— То есть у вас идейная команда?grin-2

— Да, у меня поют люди из четырнадцати стран: из Индии, Пакистана, есть даже курд из Ирака… В общем, те, кто говорят: «Я хочу петь песни на идише». Таким я отвечаю: «Добро пожаловать в мой хор».

— А вы успеваете что-то читать на еврейскую тему? Что любите?

— Да, это ведь связано с моей работой. А люблю я ходить по старому Иерусалиму — там множество впечатлений, галереи прекраснейших художников, там можно увидеть глубоко верующих людей и рядом — людей, живущих современной жизнью. Это то, что мне нравится — многообразие.

— Это вам, как музыканту, наверное, близка полифония.

— Совершенно точно. Я занимался классикой, фольклором, разной музыкой —  не люблю ограниченности. Не признаю правил и люблю развитие. В моей обработке песен на идише есть много элементов джаза, восточных мотивов, и все это сливается в одно целое.

— А какие-то классические еврейские вещи вам нравятся? Шолом-Алейхем, Шагал, Зингер?

— Конечно! Недавно был в музее Шагала — это вообще нечто особенное. Шолом-Алейхема, естественно, читаю, а в прошлом году ставил как режиссер спектакль по Зингеру, этот писатель мне очень нравится. Все, что связано с идишем, — это мое. Я же помешанный. Идеалист.

— А в Европе действительно еврейская культура вызывает такой интерес?

— Вот уже двадцать первый год проводится международный театральный фестиваль, который называется «Осень идишистской культуры». Я третий год в оргкомитете, мы делаем это на добровольных началах. К нам приходит много зрителей, мы даем им возможность прикоснуться к еврейской культуре. И это тоже миссия. Я всегда знаю, что произойдет на моих концертах в разных городах: первые полчаса люди будут сидеть и угрюмо смотреть, потом они начнут таять, появятся улыбки, а к финалу концерта уже никто не станет сидеть на месте. В итоге  все понимают, что евреи — это не нация, которая говорит: «Мы жертвы ваши». Я очень далек от этого, я просто хочу объяснить, что мы умеем веселиться, что нам хорошо, когда мы поем.  Встреча с людьми, как можно большим количеством людей, необходима идишу, как воздух! На фестивале еврейской культуры в Биробиджане все видели китайских девочек, которые пели на идише. Я ошеломлен. Понимаю, что этот язык каким-то образом попадет в другую страну, может быть, останется на видеозаписях там, и я очень рад тому, что происходит.

— А у вас есть дети? Вы говорите с ними на идише?

— Нет, не говорю. Но идиш они, конечно, понимают, потому что слушают с детства, бывают на моих концертах. Тут нужно сказать, что старшая дочь у меня еврейка, а младшая — нет (смеется).

— Как это?

— У меня был смешанный брак, старшая дочь семь лет училась, чтобы пройти гиюр, принять еврейскую веру, для нее это было очень важно. Теперь с мужем ведет очень традиционный образ жизни, соблюдает все праздники, зажигает свечи в Шаббат. А младшая у меня такая боевая девочка, и с самого детства, как только разговор заходит о еврействе, она сразу предупреждает собеседника: «Так, ты еще ничего плохого не сказал, но знай, если вдруг…»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *