Роман, которого нет

(Продолжение.  Начало в №1)

и с кока-колы, продолжили пивом, а закончили, естественно, водкой. Затем лысый ушел и возвратился с черной икрой. Мы закусили. Потом долго прощались. Жены показывали нам фотографии своих детей. 

После их ухода мы собрали осколки стаканов и бутылки из-под водки. 

Убрав бар, мы решили, наконец, чуть пройтись, что нам не удавалось раньше, так как жизнь состояла из работы и сна. Так что обозреть окрестности мы не успели. 

Но тут заявились три посетителя и спросили, сколько «это» стоит. Уже познакомившись с «этим», мы с Викой напряглись и ответили, что «этого» у нас не имеется. Мужчины расхохотались и сказали, что «это» на этой улице есть везде. «Да?» — спросили мы. Наши посетители перестали хохотать и высказали предположение, что мы здесь, вероятно, новенькие. Мы подтвердили. Тогда они предложили нам небольшую прогулку по нашей улице. Так что мы совершили нашу экскурсию в сопровождении гидов. На улице имелось еще четыре паба. В каждом сидело несколько женщин — молодых и постарше, вульгарно одетых и неумело накрашенных. С первого взгляда было ясно, что они закоренелые наркоманки. В одном из пабов на нас посмотрели одобрительно и предложили присесть. Мы присели. Нас угостили пивом и сигаретами. Поговорив о том о сем, мы ушли в свой паб, захватив с собой преподнесенную нам бутылку пива. Вика открыла ее, отхлебнула, посмотрела на меня и сказала: «Ага». После чего выбросила бутылку в мусорный ящик… 

Потом мы познакомились с обитательницами соседних пабов поближе. Они оказались вполне симпатичными в общении, не злыми, не сварливыми. Мы с ними ладили. Правда, вначале они испугались конкуренции с нашей стороны, но, увидев, что мы не собираемся переманивать их клиентов, что у нас действительно паб, а не прикрытие для публичного дома, успокоились. 

Эти «пабы» разделены по возрастам: молоденькие девочки, девушки от 18 до 25, от 25 до 36 и от 37 до 55 лет (разделение, конечно, приблизительное). Так сказать, на любителя. Естественно, чем моложе, тем дороже. После посещения проституток мужчины приходили к нам выпить и поговорить. Наверное, у мужчин такая потребность — сначала переспать с женщиной, а потом, в другой компании, ее обругать. Особенно если этот кто-то — две молоденькие барменши. В основном, они возмущались тем, что женщины, от которых они только что ушли, позволяют над собой изгаляться. Как-то я спросила: «А зачем же вы тогда изгаляетесь?» Он ответил, усмехнувшись: «Надо же над кем-нибудь…» 

Так вот мы и жили. Как-то в знойный день я увидела двух девушек, сидящих у соседнего паба. Это были явно «русские» девушки, приятные, по виду никак не подходившие тому заведению, возле которого они сидели. Мы с Викой как раз искали официанток, так как работы было много и без официанток справляться было трудновато. Я подошла к ним и спросила, не хотят ли они поработать официантками. Девушки ответили, что уже нанялись официантками — «вот сюда». «Сюда?» — переспросила я. «А что в этом странного?» — настороженно спросила миловидная блондинка. Я смотрела на нее в недоумении. Предположить, что она проститутка, я не могла, — уж очень не вязались она и ее подруга с этим низкопробным публичным домом. Да и работали в этом «пабе» женщины «бальзаковского возраста». Вторая девушка, шатенка с зелеными глазами, с ужасом спросила: «Ты хочешь сказать, что это публичный дом?» После моего утвердительного ответа они в один голос сказали: «Пошли!» 

Короче, стали они у нас работать официантками. И это, как ни странно, осложнило наше положение. Когда мы были вдвоем, посетители паба после выяснения отношений начинали понимать, что мы только торгуем пивом, сигаретами и прочая, и прочая. 

Теперь же, когда нас стало четверо, да еще и «русских» (а для многих местных слово «русская» почему-то является синонимом слова «проститутка»), входящим в паб мужчинам стало совершенно ясно, что мы не просто барменши, но мы «принимаем» только респектабельных клиентов. Они стали уверять нас, что у них есть деньги, чтобы мы не сомневались в их платежеспособности и даже некоторой респектабельности. Разочарованные арабы разбивали бутылки о бар. Положение стало безвыходным. Защитить нас никто не мог. И мы, так же внезапно, как надумали сюда приехать, решили: хватит. И однажды ночью, окончив рабочий день, мы отдали ключи нашим официанткам, пошли домой, уложили вещи и, усталые, уснули. Утром встали, улыбнулись солнышку и свободе, взвалили на себя сумки и поехали на тахану мерказит. В родной Тель-Авив.  И больше в Хайфу ни ногой!..  

***

Квартира была наполнена голосами, шумом шагов, сигаретным дымом. Света сидела, подобрав ноги, на диване, ее окружали мужчины. Сидели на стульях, на полу, кто-то осторожно примостился рядом с ней на диване. На низком столике стояла бутылка с шоколадным ликером, рюмки, полная пепельница. Света сидела, откинувшись к спинке, и тихо говорила. Все с напряженным вниманием вглядывались в ее чуть прикрытые глаза, время от времени переводя взгляд на чуть шевелящиеся губы. 

— Понимаете, — говорила Света, — любому начинающему писателю хочется выразить в своем произведении всю боль, накопившуюся в душе, излить на читателя каскад эмоций, ошарашить, оглушить. Но этого нельзя делать…

Света взглянула на открытый портсигар, лежащий на столике. 

Сидящий рядом молодой человек поспешно взял сигарету, поднес ее к Светиным губам. Сидящий напротив схватил зажигалку, нагнулся всем телом к Свете. Она, не торопясь, закурила, выпустила струйку дыма и продолжала: 

— В литературе, особенно в беллетристике, необходимо терпение. Начинать надо с малого, выжимать талант по капле, пока не откроется светлый родник и не польется могучим потоком…

Света замолчала, отпила глоток из рюмки и покосилась на сидящего у двери юношу. Он сидел, опустив голову, как будто увлеченный своими мыслями. Голову его обрамляли золотистые волосы, нос был с горбинкой, лицо широкое, фигура массивная, пальцы длинные и неподвижные. 

— То же самое — в музыке… — чуть повысив голос, сказала Света. 

Юноша вздрогнул и поднял глаза на нее. 

— То же самое в музыке, — повторила она спокойнее и, прищурившись, посмотрела на юношу. 

— Да, — насмешливо проговорил он, обводя комнату взглядом, — музыка не терпит спешки. 

Все взгляды устремились на него. Он сжал ладонями колени и вопросительно посмотрел на Свету. Она улыбнулась. 

— Вы, Миша, талантливый музыкант. Я наслышана о вас. 

— Да-да. Я не чужд таланту, — усмехаясь, сказал он, — но все же ничто по сравнению с вами. 

— О, Миша, я считала вас человеком гармоничным, а тут такая грубая, бестактная лесть. 

— Ну что вы? Это правда, это так. 

Света наклонила голову, серьезно глядя на Мишу. Послышались смешки. Миша, расплывшись в ребяческой улыбке, поблескивая глазами, обводил комнату взглядом, и чувствовалась в этом взгляде угроза, вызов всем сидящим. Заметив это, гости начали потихоньку шептаться, натужно посмеиваясь, с опаской глядя на возмутителя спокойствия. 

Миша встал и поклонился. 

— Вы что, уже? — с облегчением спросила Света. 

— Да, пора. 

— Алексей, проводите Мишу, — она махнула рукой сидящему напротив юноше. 

Он вскочил, обнаружив огромный рост, и вышел вместе с Мишей из комнаты. 

У двери он взял Мишу за локоть. 

— Ты, кажется, издевался над Светой? 

— Ну что ты! Я полностью покорен. Вино, длинные сигареты, поклонники и тихое вещание…

Галопом по Синаю

Была я как-то на Синае. И решила покататься на лошади. Заказали мы с друзьями лошадей на часок-другой. Пришел молодой араб-проводник с тремя парами лошадей. Приятель мой и подруга заняли свои места на спинах этих благородных животных, а я вскарабкалась на серовато-белую, совершенно индифферентную кобылу. И поехали. Я поначалу как-то даже растерялась, завела бедную животную куда-то в море. Животная только пофыркивала и мотала головой. 

Наконец мы выехали, так сказать, на просторы, то бишь в бедуинские пустыни близ моря. Едем мы, едем. Лошадка моя через каждые два шага останавливается, задумывается, ушами так меланхолично подергивает. Ну я, конечно, чего-то там ногами подшпориваю, пытаюсь настроиться на галопный лад. Но где там! Ну ладно, думаю, не хочешь — не надо, мне и самой не очень-то и хотелось. Лошадей я люблю, но к тому времени лет пять на оную животную не садилась. Это во-первых. Во-вторых, сами знаете, в каком состоянии на Синае молодежь пребывает. А не знаете — и не надо, значит, знать вам. 

Так вот, ковыляю я на своей лошаденке по синайскому побережью, проводник мой и говорит: скачи, мол. 

— Не могу, — отвечаю, — сам видишь — лошадь в годах, не пристало ей по пескам скакать, как молодухе. 

Проводник покивал, бедуинский подбородок почесал и говорит: 

— А давай лошадьми поменяемся, — и призывно натянул узду своего коня. 

Конь был что надо — черный, длинноногий, жилистый, молодой совсем. Этакий арабский жеребец. 

— Ну давай, — согласилась я и с опаской добавила: — А он ничего вообще, объезженный? 

— Да, да, — успокоительно закивал проводник. — Чисто как на каруселях, смирный. 

Вот мы, значит, и поменялись. Он занял седло на задумчивой кобылке, а я — на нетерпеливо переступающем, блестящем от черноты жеребце. И поехала. Ох как поехала! Быстро, легко поскакал он по берегу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *