Роман, которого нет

(Продолжение.  Начало в №1)

Все бы хорошо, да только когда проводник крикнул остановиться и я попыталась это сделать, то реакция на попытки мои была очень определенной: конь, все больше набирая темп, летел прямо на ошарашенных людей, торопливо спрыгивающих с полотенец и стульчиков. Видя, что дело плохо, что я с увеличивающейся скоростью скачу в самую гущу ничего не подозревающего, кайфующего себе спокойно народа, я решила хотя бы свести к минимуму количество жертв и повернула от моря в сторону пустынь. 

В пустыню конь с радостью повернул, не оказав на этот раз никакого сопротивления. Я была в панике, мягко говоря, потому как проводник мой, отважно бросившийся за мной в погоню на своей небегоохотливой лошаденке, остался далеко позади, вне поля моего зрения, слышания и даже образного представления. Конь развил нехилую скорость. У меня только ветер в ушах свистел. У жеребца, бедного, даже пена выступила, но он не останавливался. На все мои «тпрру», «стой» и «да остановись ты, сволочь» он только недоуменно поматывал головой и, немножко подумав, добавлял еще скорости. С поводьями я уже вытворяла черт-те что — и тянула, и, наоборот, оттягивала, и отпускала, и рвала. Реакция одинаковая. Так мы веселились неопределенное количество времени, ибо понятие о времени у меня как-то совсем пропало. Просто была пустыня, я, своевольный, не знающий усталости конь и палящее солнце. Как в фильмах. 

В какой-то момент, смирившись со своей участью и перестав орать и дергать моего длинноногого мучителя, я выпрямилась (ибо раньше я от страха обнимала коня чуть не за шею) и попыталась трезво оценить обстановку. 

«Ну еду, — подумала я, — ну, пески вокруг живописные. Конь быстрый. Экзотика! Чего я паникую-то?» 

«Во-первых, — ответил мне мой же голос, но тоном повыше и, как бы это сказать, повысокомернее, что ли (объясняю: раздвоение личности — результат шокового состояния. Временного), — во-первых, — отвечает он, — не едешь ты, а несешься как угорелая, пески эти не живописные вовсе, а желтые и противные. К тому же жарко и один черт знает, чем всё это кончится». «Резонно, — заметил первый голос, — но зато будет тебе теперь о чем внукам порассказать. Будешь в их глазах этакой ковбойшей лихой, заведешь себе коронную фразу: «Эх, дети, вот я в ваши лета на арабских скакунах летала…». И в конце концов, должно же это приключение когда-нибудь закончиться! Не вечный же двигатель у этого коня! Устанет или просто ему надоест нестись неизвестно куда и неизвестно зачем…». 

«Ну конечно, — скептически проскрипела сомневающаяся сущность, — к окончанию-то это придет, как и все в этом бренном мире, но боюсь, что не совсем так, как тебе хотелось бы. Например, твоя ковбойская головушка размозжится о каменную стеночку при въезде вон в ту деревню…». 

Тут я отвлеклась от своего занятного диалога и обратила взор на танцующий от марева горизонт. Действительно, я подъезжала к деревне. Естественно, первый заинтересовавший меня вопрос был чисто архитектурного плана, то бишь из чего там сделаны стены и какое между ними расстояние. Голос оказался прав — стены были асбсолютно каменные, расстояние между ними предельно узкое. То есть не надо быть крупным физиком для того, чтобы понять, что, учитывая скорость движения, расстояние и консистенцию впереди стоящего материала, шансов остаться в живых у меня было крайне мало. Надо было что-то делать, и быстро, а не диалоги вести. И я решила прыгать, пока не поздно, пока есть на что — то есть на песок. 

И вот ведь что интересно. Недаром же говорят: ничто в жизни не проходит даром. Из каких-то неведомых глубин моего подсознания возник драмкружок. Мне одиннадцать лет. Нависающая над нами учительница плавно взмахивает руками и размеренно повторяет: «Падайте, падайте». И мы все дружно падаем, но не как-нибудь, а по-актерски, как нас учили. Не на бок, а на левую часть спины, плотно прижимая руку к бедру, согнув левую ногу, не задевая головы, держа тело в полной расслабке. Как нам объясняли заботливые учителя, падая таким образом, человек может получить небольшой ушиб, но ни в коем случае не серьезное повреждение. Воспоминание это выплыло с поразительной точностью, за исключением одной поправки: там-то я падала из положения стоя, с высоты своего одиннадцатилетнего роста, а тут надо прыгать с коня, да еще на полном скаку, к тому же ноги нужно успеть вовремя из стремян вынуть, чтобы без оных не остаться. И пока я все это в голове прокручиваю, деревня все ближе, песок все жиже. 

Наконец я приготовилась и, предварительно помолившись Богу, прыгнула. Упав, как было запланировано, прокатилась немножко и остановилась. Полежала на всякий случай, да и просто чтобы в себя прийти. Села, потрогала себя — все на месте. Осторожно встала. И тут мне как вступит в левый бок! Ну ладно, думаю, переживем. Главное, что стоять могу, сознание не теряю. Голова, значит, в порядке — в физическом смысле. Что же касается психической стороны дела, туда я пока что не заглядывала, решила погодить. И без того дел было по горло. Например, мстительно провожать взглядом преспокойно идущего прогулочным шагом коня, который прекратил свой сумасшедший бег, как только я с него спрыгнула. Вскоре он скрылся за горизонтом. Я осталась стоять. Постояв таким образом с полчаса (понятие о времени уже вернулось ко мне, я бы даже сказала — дало мне пинка), я почувствовала, что это мне начало надоедать. И тут, когда отчаяние вторично готово было занять свое законное место в моей опесоченной голове, вдалеке появился мой дорогой спаситель на серой в яблоках лошадке. 

Господи, как же я ему была рада! Сразу забыв про все отчаяния и боли, я трепетно ждала, когда же, наконец, он приковыляет и заберет меня «домой», к моим друзьям, где мне можно будет присесть и попить воды, стряхнуть с себя песок, успокоить ноющий бок. Но не тут-то было! Приблизившись, проводник с большим удивлением спросил: 

— Ты в порядке? 

— Да, — говорю, — вполне. 

— А что ты сделала? 

— Спрыгнула. 

— Прямо спрыгнула? — Он сделал рукой жест, должный, по его мнению, обозначать прыжок. 

— Да, прямо. Спрыгнула. С коня. Здесь. Сейчас. 

— А где конь? — ошарашил меня вопросом юноша. 

— Там, — махнула я неопределенно в сторону предположительного местонахождения коня. 

— Ладно, я поеду поищу его. А ты тут меня подожди. 

И уехал. Я в очередной раз оказалась одна. А что мне еще оставалось делать? И в тот момент, когда я думала, что мои приключения остались позади, точно из-под земли вырос молодой бедуин — весь в белом, как привидение. И говорит мне на иврите: 

— Ты упала с лошади? 

— Да, — отвечаю, пытаясь сохранить ясность рассудка. 

— Ты одна? 

— Ага. 

— Ты из Дааба? 

— Ага. 

— Ну, — смилостивился он, — садись, — и гостеприимно повел рукой. 

Я оглянулась вокруг, совершенно искренне полагая, что сейчас появится что-то типа тахты или кресла, точно так же, как появился этот загадочный бедуин. И, не найдя ничего, кроме все тех же маревных песков, ответила: 

— Нет, спасибо. 

Бедуин, видимо исчерпав весь набор словесной своей приветливости, замолчал и весело так улыбнулся, от чего мне чуть конец не пришел, ибо зубов у него было ровно три. Причем два из них были абсолютно гнилые, а третий так, ничего, только наполовину серый. И вот улыбается он своей трехзубой улыбкой, чем повергает меня в больший шок, нежели все лошади на свете, вместе взятые. А над улыбкой, в глазах, такое бешеное желание, что выражение лица иного соплеменника, завидевшего блондинку в мини-юбке, показалось бы просто ангельским. А мне настолько не до разборок с желаниями или нежеланиями этого, как и любого другого, бедуина, что и передать вам не могу. А тут еще, тоже как в арабской, нет, скорее в русской сказке с арабским орнаментом, откуда ни возьмись выбежали две огромные лохматые рыжеватые собаки с такими, знаете, египетскими узкими дикими мордами и уставились на меня, высунув розовые языки. 

Так мы и стояли — по правую руку бедуин с голодным взглядом, по левую — собаки с глазами, не менее голодными, но по другой причине. 

Помните, перед прыжком с мустанга я помолилась? Честно признаться, я впервые обратилась к Богу с молитвой. Помню я ее прекрасно: «Боже, пожалуйста, помоги мне только один этот раз — выбраться живой и по возможности целой». Коротко и конкретно, на большее просто не было времени. И хотя я обещала, что «только один этот раз», теперь я вновь, вознеся взор к небу, произнесла: «Боже, ну помоги мне еще раз». Во время молитвы я сильно сжала кулаки и всем своим существом как бы потянулась наверх, куда-то, где, как мне казалось, возможно, находится Тот, кто способен мне помочь. Полная тишина окутала меня. Даже песок перестал шебуршить от ветра. Не стало слышно громкого дыхания собак. И, дорогие мои скептики, в этот момент я услышала лошадиный топот и увидела моего порядком вспотевшего проводника, держащего под уздцы старого знакомца — черногривого красавца. «Спасибо тебе, Господи», — домолилась я торопливо и, забыв от радости про больной бок, сама вскочила на жеребца. Конь тронулся, и боль вспыхнула с новой силой. 

И затем две недели я не могла ни согнуться, ни разогнуться, опускалась на стул минут пять, а поднималась минут десять, двигалась же со скоростью двести метров в час. 

В чем мораль этой истории? Не знаю. Может быть, не нужно садиться на лошадь, если чувствуешь себя неуверенно да еще находясь в состоянии понятном. Скорее всего — именно это. А может, в том, что не надо садиться на диковатых жеребцов. Или в необходимости посещать драматический кружок на определенном этапе жизни? Или, наконец, в пользе молитвы? Выбирайте. 

Одно вам могу сказать: будете на Синае, с лошадьми обращайтесь почтительно, ибо кони — животные строптивые, нежные, к ним подход нужен.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *