Роман, которого нет

(Продолжение.  Начало в №1)

Дамоклов меч

 Был светлый осенний день. Я сидела за столом и пыталась закончить статью. Текст лежал мертвым грузом на столе, враждебно чернея мелким шрифтом. Дилемма, думала я. С одной стороны — писать надо, не думая о том, как это будет выглядеть в результате. Если думать, то выйдет слащаво, бездарно, и статью возьмут, но мне придется тяжело платить за свое бессилие: небрежно брошенный номер газеты в салоне, беспощадный, в упор, взгляд брата, жалобная мамина улыбка. Лучше быть бездарной тихо, про себя, питаясь слабой надеждой, что вот однажды… 

Какой это тяжелый труд — быть собой. Не зависеть от чужого мнения, не нуждаться в похвале и одобрении, не думать о заветной цели, а просто писать, просто жить. Разве это возможно? Мой психолог говорит, что я социально зависима. Завишу от мнения общества, безропотно покоряюсь моральным и нравственным законам. По-моему, он меня за это презирает. А Лев твердо вознамерился сделать из меня журналиста и презирает мой литературный стиль. Он даже не называет меня писательницей или литератором, он называет меня драматургом. Ему это ближе и понятнее. 

А я просто хочу отдохнуть. Хочу, чтобы не было постоянной натянутой струны, готовой порваться, чтобы бездумие не грозило безумием. 

Но сегодня осень, и мой взгляд устремлен на листву за окном. Листва плачет мутноватыми от пыли каплями. Воздух свеж, пахнет травой. Сегодня мне легко сидеть за столом, устремив взгляд в окно. Там снова зарождается жизнь после дождя, и я радуюсь, что можно жить сначала. Мой взгляд опускается на лист бумаги, и я опять мрачнею. Надо с чего-то начинать. Статья должна быть автобиографической, значит, надо начинать с детства. Детство…

Оно началось со смутного воспоминания о брате, когда он пытался меня поднять с кровати, но не выдержал и уронил. Я заплакала, и прибежала мама. При виде ее мое сознание опять отключилось. Вероятно, я почувствовала себя в безопасности, и мне не надо было больше мыслить, осознавать. Так и сейчас: я живу в полной прострации. Мама рядом, значит, все в порядке. Мне не надо действовать. И не хочется. Хочется спать и курить. Разговаривать по телефону. Кушать. А действовать не могу. Мне страшно. Мне было страшно еще в детстве, когда я видела перед собой грозную папину фигуру. От него пахло спиртным и табаком, он был всегда одет в рваный зеленый свитер, усы его рыжели на бледном лице. Он был наш тиран. А потом оказался больным и несчастным человеком. Но детство тем тяжело, что ты зависишь от настроения своих родителей, от их прихоти, они могут тебя наказать, ударить, лишить обеда, унизить, и ты не можешь им ничего противопоставить. И ты мечтаешь о том времени, когда вырастешь и будешь свободна. Но чем дольше живешь, тем больше убеждаешься в том, что зависимость всегда существует, ты зависима от босса, от любимого человека, от собственного настроения, наконец. И нет выхода. Никакого. И ты лелеешь в своем сердце идеал себя, какой тебе хотелось бы стать, и понимаешь, что этого никогда не будет, и тебе становится страшно, тебя сковывает страх по рукам и ногам, ты не можешь действовать. Хочешь умереть, но умирать тоже страшно. Что там тебя ждет? Кто знает? Мама не боится смерти. Она говорит, что это естественный процесс, переход из одного существования в другое. Она взахлеб читает эзотерику и делает лечебную гимнастику. Мы с ней живем на разных полюсах. И нам тяжело понять друг друга. Мама на меня кричит, а я молчу. Я охраняю свой полюс. Чтобы туда никто не проник, не осквернил его своим присутствием. 

Господи, эта статья висит на мне как дамоклов меч. Ну что я могу сказать о своей жизни? Ее нет. Есть только одинокий хилый росток с длинными ногами и вечно усталым взглядом. 

Я встаю и иду на кухню. Включаю чайник и высыпаю ложечку кофе в чашку. Чашка похожа на ту, которую я приносила на свою прошлую работу. Потом у меня ее забрал Гай, и когда меня уволили, я ее оставила там. 

В этом месте я проработала год. Нашла я ее в момент. Просто открыла газету и позвонила по первому объявлению. Мне ответил приятный мужской голос, задал пару вопросов и пригласил на собеседование. Я встала утром в хорошем настроении, несмотря на то что у меня уже тогда начинался психоз. Оделась в черную майку и брюки, все в обтяжку, и легко накрасилась. Брат с подозрением спросил, куда это я собралась. Я сказала, что устраиваться на работу. Он неопределенно хмыкнул. 

На работу меня сразу взяли благодаря моему хорошему настроению и обтягивающей одежде. Ничего не поделаешь, красота — страшная сила. Потом сотрудница, сидя со мной в кафе, рассказывала, сердито поджимая губы, что приходило очень много претенденток, но взяли меня, потому что мужчины свиньи. Я спокойно глядела на ее лисье лицо и не возражала. Тогда она сникла и сказала, что родиться красивой — это счастье, которым ее обделил бог. Я молча допила кофе, расплатилась и ушла. Не люблю завистливых людей. И они меня не любят. 

В общем, работать мне нравилось. Нравилось быть деловой, быть ответственной, доделывать дело до конца. Я так редко что-то завершаю. Обычно я оставляю все на полпути. А бывает, что в самом начале. 

Чайник закипел. Я наливаю воду в чашку, в воде шипит сукразит. Я сейчас слежу за фигурой. Четыре года назад я потолстела и сейчас, хотя уже сбросила вес, идеала пока не достигла. Поэтому, когда я кому-то не нравлюсь внешне, я отношу это за счет избытка веса. И чувствую себя отвратительно. Мне хочется всем нравиться. А это невозможно. И я жестоко страдаю. Мне становится одиноко, возникает ощущение приближения бесцветной, одинокой старости. Утром это проходит, солнечный свет успокаивает нервы. Нервы — это мое больное место. У кого-то голова, а у меня — нервы, которые проходят сплетеньем по всему телу и мучают меня болью. Эта боль началась пять лет назад, когда я сидела в кресле и чувствовала себя преступницей. Тогда наркотики подточили мой мозг, мое тело, и я бесконечно долго искала выхода. Нашла. Я ушла от мира. Это было очень легко. Я построила внутри стены, заперла себя в броню и все забыла. Потом я начала задыхаться, и мне стало мало себя, захотелось открыться. До сих пор меня преследует этот ужас затхлого одиночества. Я не могу долго оставаться одна. Мне кажется, что я исчезаю, остаются только беспорядочные, панические мысли, они загромождают собой все пространство. Я начинаю лихорадочно звонить, неважно — кому. Главное, подтвердить факт своего существования, услышать свой собственный голос, чужую реакцию на него. 

Тогда, пять лет назад, я работала манекенщицей. Меня вызвал мой агент, суля мне работу. Я сидела в душном офисе, развалясь на стуле, и разглядывала миниатюрную девушку, сидящую рядом со мной. У нее было удивительно красивое лицо, ее тонкая фигурка была облачена в кожаный костюм. Она глядела на меня с улыбкой, и я нерешительно улыбнулась. Я чувствовала себя в дурацком положении. «Может, она лесбиянка?» — подумала я. Девушка мягко спросила:           — Хочешь, завтра вместе пойдем гулять? 

— Хочу, — неожиданно для себя ответила я. 

Было в ней что-то не от мира сего. Как будто колдунья или фея, она зачаровывала своим блестящим, мягким взглядом. Тогда меня как будто что-то толкнуло в грудь. Было четкое ощущение, что мне предстоит испытать что-то новое, неизведанное, что изменит всю мою жизнь. И я испытала. 

Девушку звали Диана. Мы сидели вчетвером в машине — я, Диана и два парня. Парни сидели на передних сиденьях, поворотясь к нам лицом, и протягивали мне большую белую таблетку. 

— Это даже не наркотик, — мягко говорила Диана, — это ерунда. 

Я со страхом глядела на таблетку и отрицательно крутила головой. 

— Мы никуда не поедем, пока ты ее не возьмешь, — решительно заявил парень за рулем и с упреком посмотрел на меня. 

Я протянула руку, взяла таблетку и проглотила. Диана с улыбкой дала мне воды. Мы тронулись, я все ждала, когда же начну что-то чувствовать. Но ничего не происходило.  Разочарованно откинулась на сиденье и скучающим взглядом провожала пролетающие мимо дома и деревья. 

(Продолжение следует) 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *