Роман, которого нет

Роман, которого нет - Ксюша с мамой на даче в Подмосковье. 1979 год

Ксюша с мамой на даче в Подмосковье. 1979 год

На главной странице очередного выпуска интернет-газеты «Мы здесь» — черно-белое фото потрясающе красивой девушки. Это Ксения Раз, внучка писателя Эммануила Казакевича. Редакция «МЗ» представляет читателям Ксюшины рассказы

Как это, к несчастью, часто бывает, многие из нас слишком поздно узнают об этой талантливой девушке. Ксения умерла год назад. Во сне остановилось дыхание. «Ксюша назвала свою первую — и, увы, последнюю — книжку так: «Роман, которого нет». Это самая настоящая талантливая молодежная проза», — говорит о ней редактор «МЗ» Леонид Школьник. Ксения успела увидеть изданной эту книгу. Некоторые главы из нее мы публикуем на страницах «БШ».

«Куда девать грусть? Кто-то пьет, кто-то занимается спортом, кто-то постоянно скандалит. 

Я пишу. 

У меня, в отличие от большинства писателей, есть выбор. Я могу не писать». 

Читаю и перечитываю строки «Романа, которого нет» Ксении Раз, и не могу — просто не в силах поверить, что нет  Ксюши. Она ушла ночью в Шошан-Пурим. Умерла во сне вскоре после выхода своей первой книги. 

…Я помню Ксюшу 12-летней девочкой. 1990-й год. Команда Эдуарда Кузнецова готовится к выпуску первого номера израильской русскоязычной газеты «Время» («Это будет издание сугубо западного образца», — повторял Кузнецов, терпеливо доводя до идеала каждую рубрику, каждый раздел, каждую статью). Штатных работников в редакции относительно немного: Лев Меламид, Игорь Губерман, Антоша Носик, Аркан Карив, Анна Исакова… В деске, специально отведенном для русских «инопланетян» в здании «Маарива», мерцают экраны «Койот» — допотопных компьютеров-«динозавров». 

В один из дней в помещение впорхнула светловолосая девочка-подросток. 

«Моя младшая дочь Ксюша», — представила ее Лариса Казакевич. К тому моменту мы твердо усвоили: Казакевич — богиня корректуры, ей и только ей подвластны все чудеса и таинства великого и могучего. Летом 1990 года Лариса, дочь известного советского писателя, лауреата Сталинской премии Эммануила Казакевича, совершила неслыханно дерзкий поступок: тайно бежала из Москвы в Париж с двумя детьми. Несовершеннолетними! То был самый натуральный побег: от мужа — преуспевающего, но спившегося вконец столичного журналиста; из опостылевшего «совка» с его двойными стандартами и ханжеской моралью. От себя. «Сюда мы никогда не вернемся, — предупредила Лариса детей. — Наше место в Израиле: там с 1973 года живет моя сестра».

Доктору Ольге Раз предстояло провернуть самую настоящую «военную операцию»: «репатриировать» старшую сестру с детьми, не получившими от отца разрешения выехать в Израиль на ПМЖ. Чтобы реализовать дерзкий — по стандартам 1990 года — план, Ольга обратилась за помощью в Кнессет. Одна из депутатов (ее, к сожалению, уже нет в живых) рискнула помочь. В августе 1990 года Лариса с детьми сошла в аэропорту имени Бен-Гуриона с трапа самолета, прибывшего из Парижа, обняла сестру, с которой не виделась 17 лет, и с облегчением прошептала: «Вот мы и дома»…

Из «Романа, которого нет»: 

«Писать я начала в девять лет. Я писала детектив. Придумала запутанный сюжет, написала шесть глав. Собрала свою семью — маму, бабушку, брата — вокруг стола и начала читать. Я прочитала: 

— Швеция. Ночь. Тишина. 

Раздался дикий хохот. Смеялись мама, бабушка, брат. Я была в полном недоумении. Вроде хорошее начало. Поэтичное… 

После этого я пять лет не писала. Начала опять случайно. Мама работала в газете и предложила мне написать что-нибудь в молодежное приложение. Я написала статью про лесбиянок и гомосексуалистов. Меня приняли в молодежную редакцию. И я начала писать. Через год я остыла к этому занятию. Надоело. Писала редко, без охоты. 

Мама корила. Я отмахивалась. 

Прошло еще пять лет. Как-то меня встревожил один эпизод. Я написала рассказ. Он был грустен и неуклюж. Я разозлилась и написала еще один. Потом еще. И поняла, что стала писателем. Ну, пусть не Чеховым. Пусть не Довлатовым. Но все-таки… 

И вот мне двадцать пять лет. В шкафу лежит гора газет с моими статьями. В столе — листки с короткими печальными рассказами. Я не знаю, зачем мне это нужно. 3-1Вроде не нужно совсем. Я всеми силами отнекиваюсь от близких людей, которые уверяют меня, что мне надо писать. Я говорю: «Я пишу». Но я не пишу. Я отколупываю от себя кусочки души и протягиваю их всем, кому интересно. Кто-то отворачивается, кто-то берет и внимательно разглядывает. Может быть, там, где я забираю у души, появляется что-то новое. Таким образом я себя обновляю. Мне больно, мучительно это делать, но душа просит. Что ж, пожалуйста, душа»… 

Рецензия на «Роман, которого нет» была опубликована в газете «Вести».

«Перед вами текст нового русскоязычного прозаика, выросшего в Израиле! Целиком. Не приехавшего готовым автором из России, но ставшего здесь писателем, не ивритским — нет, явление русской прозы, сформировавшейся именно у нас в стране. Если хотите, некий феномен в истории великой литературы», — пишет Михаил Хейфец. 

И вот я читаю «Роман…», ткань которого (листки с короткими печальными рассказами, белое и черное, свет и тьма) соткана из беззащитных кусочков души Ксюши. И я не в силах, просто не в состоянии поверить, что Ксюши нет. 

Хотя… Раскройте «Роман, которого нет». И начните читать…

Евгения КРАВЧИК, Тель-Авив

Отрывок из романа

У меня из-под ног уплывала Россия. Потом Польша. Потом Германия. Я стояла в тесном вагонном коридоре и смотрела в мутное окно. По коридору шел, стуча сапогами, немецкий пограничник. Остановившись рядом со мной, он внимательно-оценивающе меня оглядел. Я юркнула мимо него в купе, унося с собой его циничную ухмылку. 

В купе между разбросанными постелями стоял стол, заваленный обертками из-под гамбургеров. На полках громоздились целлофановые пакеты с вещами. На 12верхней полке лежала мама с книжкой в руке и смотрела перед собой отсутствующим взглядом. Брат склонился над шумящим магнитофоном. Я смотрела на своих родственников и вдруг вспомнила. 

Папа сидел в кресле. По углам валялись пожелтевшие газеты. В комнате стоял удушливый запах табака и перегара. Я только что вернулась из гостей. Вернее, сбежала — от девочки, чья мама, тетя Надя, хорошая приятельница моего отца, сказала: все вы, евреи, немного жиды. Я схватила сумку и кубарем вылетела на улицу. Приехав домой, я с удивлением обнаружила, что сама не знаю, отчего я так возмутилась. Ну сказала, ну и что? В конце концов, она не меня назвала жидовкой, а каких-то абстрактных евреев, ни мне, ни ей не знакомых. Тем более что сказано это было в ответ на мой доверительный рассказ о нашем скором отъезде за границу, предварительно заявив, что жить в Союзе невозможно, тем более с таким отцом, как мой. Зачем я это им рассказала, не знаю. Я же заранее знала их реакцию. Может быть, во мне сказалась моя малолетняя диссидентская сущность. Мне стало стыдно, я даже хотела позвонить, извиниться, но тут меня «вызвал» папа. Это значит надо стоять посреди комнаты на пыльном ковре, вдыхать запах алкоголя и, сжав себя в кулак, отвечать сдержанно и четко, чтобы не дать повода к отцовской ярости и не пустить в наш диалог увертливые ростки демагогии. 

Для меня папа был самым ярким и типичным представителем советской России. Истинный ее гражданин. Если бы я в то время писала что-нибудь, кроме сказок и невразумительных повестей о лошадях, я бы ходила за ним с блокнотом и стенографировала все его высказывания. К сожалению, этот ценный материал утерян в закоулках моей ностальгической памяти. Но это я помню. 

— Ты меня опозорила перед моими друзьями, — говорил он, пуская в меня клубы дыма.

— Нет, папа. Опозорил себя ты сам, — отвечала я, стараясь смотреть ему в глаза. 

— Что? — папа замер с сигаретой в руке. 

— Все, что я говорила тете Наде, было правдой. 

— Какой такой правдой? Кто тебе это сказал? — хитро сощурился папа. 

Я застыла. Я готова была к любому отпору, но как ответить на фразу «кто тебе это сказал»? Разве правду обязательно должны передавать из уст в уста? А тогда как же? Как я могу что-то утверждать от своего имени, когда мне 11 лет и в глазах собственного отца я являюсь чем-то средним между инфузорией-туфелькой и глупой, но строптивой болонкой, которую следует изредка кормить и следить за тем, чтобы не якшалась черт знает с кем, а вела себя как порядочная. И я сдалась. Я сказала: 

— Не знаю.… 

Отец мрачно на меня посмотрел. Я, помню, в очередной раз поразилась, как много могут выразать человеческие глаза. Были в его взгляде и презрение, и злоба, и боль как будто от чего-то неразрешенного. Я ушла в свою комнату. Долго ворошила стопку старых журналов. Про себя продолжала разговор с отцом. Потом легла и заснула. Мне приснился сон. 

Папа в полуразвалившемся кресле. В кабинете темно. Я захожу в кабинет, с опаской оглядываюсь. По углам шастают какие-то подозрительные тени. Я себя чувствую неуютно, хочу уйти. Делаю шаг назад, но тут папа из своего уголка говорит сиплым, срывающимся голосом: 

— Доченька. 

— Да, папа? — брезгливо спрашиваю я. 

Папа, держась за край стола, подходит ко мне и заглядывает мне в глаза. Я с отвращением отстраняюсь. От папы пахнет луком и кислятиной. Мне неприятно родство с этим человеком. К тому же я вспоминаю, что он глуп и фанатично принципиален. То есть жесток. Я говорю: 

— Папа, что ты с нами сделал? 

Папа молча поднимает руку и проводит по моему лицу. Его рука дрожит. Я отворачиваюсь и ухожу, понимая, что я отвернулась от всего мира, от любви, от жизни. 

Но я не могу простить, я не умею. 

Теперь мы выехали за границу. Остался позади Союз. Остался позади папа. И моего отца, и Союз можно презирать, ненавидеть, рваться от них на свободу, наконец, покинуть. Но забыть нельзя. Никогда.

Ксения Раз

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *