Руки, которые стоят миллион

Он начал играть на фортепиано в четыре года. Московскую консерваторию закончил с золотой медалью. И уже в 17 лет преподавал. В 1893-м в Большом театре состоялась премьера его первой оперы. Автору тогда только исполнилось двадцать.

Однажды он сказал о себе: «Я музыкант на восемьдесят пять процентов». А когда услышал удивленный вопрос: «Но куда же делись еще пятнадцать?», иронично заметил, что все-таки еще немножко человек. Большой музыкант и человек — Сергей Рахманинов.

На репетиции с оркестром его первого сочинения случилось неслыханное: к музыканту подошел сам Чайковский и спросил, не будет ли Рахманинов возражать, если их оперы прозвучат со сцены в одной программе. Юный композитор смутился, просто потерял дар речи от восхищения, и его старший коллега, развеселившись, предложил ему не тушеваться, а просто подмигнуть в знак согласия. Очевидцы потом писали, что разговор двух светил в тот знаменательный вечер так и не состоялся – только подмигивание Рахманинова и шутливая благодарность из уст Чайковского «за оказанную честь».

А между тем, беседа эта была весьма символичной: много лет спустя музыкантов будут легко ставить в один ряд, и называть Рахманинова продолжателем традиций, и восхищаться написанными обоими поэтичными фортепианными концертами.

Вдохновленный, окрыленный успехом Рахманинов тогда продолжил писать музыку и спустя два года представил публике Первую симфонию. Сейчас это кажется невероятным, но премьера завершилась не бурей оваций, а грандиозным провалом: не поняли, осуждали, даже высмеивали. Это заставило пианиста бросить музицирование и на несколько лет погрузиться в глубокую,  труднопреодолимую депрессию.

Молчание, наблюдение врачей, работа дирижером… И словно наперекор написанный Второй фортепианный концерт, который сегодня считается одной из вершин творчества композитора. Грандиозность успеха этого произведения можно сравнить только с грандиозностью былого провала: вместо колких критических заметок музыкант получил невероятное признание – именно тогда его впервые назвали преемником Чайковского, а произведение это лучшим русским фортепианным произведением после минорного концерта предшественника и в философском смысле учителя Рахманинова.

Дар композитора со временем преображался, развивался и расцветал, он написал еще один фортепианный концерт, симфоническую поэму, был занят циклами этюдов-картин и к тридцати годам стал уже более чем успешным музыкантом. Гастроли по Европе и Америке принесли ему всемирную славу, но… Началась революция. Рахманинов давал концерты в пользу русской армии, радостно думал о переменах, но неожиданно для себя самого осознал, что в тех условиях, в которых жила любимая им страна, концертная деятельность практически невозможна, а жизни без этого каждодневного обращения к музыке он себе не представлял.

И  Рахманинов  уехал из России в Европу, жил во Франции и Швейцарии, а потом оказался в Нью-Йорке. Лучшие мировые залы рукоплескали ему. Только за границей ничего не писалось целых десять лет. Рахманинов концертировал как исполнитель, достиг в этом необычайных вершин и не уставал совершенствовать мастерство даже тогда, когда весь мир считал его пианистом номер один, а на обложках газет печатали фотографии его ладоней с заголовками «Это руки, которые стоят миллион». Кстати, утверждают, что музыкант обладал самыми большими руками в мире пианистов: он легко мог охватить сразу двенадцать белых клавиш! Такое богатство, конечно, приходилось беречь: кнопки на одежде ему всегда застегивала жена.

К одежде у музыканта вообще было особое отношение, точнее, отсутствие отношения. Его не слишком волновало, дорог ли костюм и известно ли название марки на ярлычке. Когда он только приехал в Америку, один из музыкальных критиков спросил маэстро, почему он совсем не придает значения внешнему виду. Тогда Рахманинов ответил, что нет нужды заботиться об этом в стране, в которой тебя никто не знает. С этим же человеком они встретились, когда музыкант, столь же скромно одетый, уже собирал полный зал в «Карнеги-холл» и к имени его добавляли эпитет «великий». Вопрос повторился. В этот раз Рахманинов просто сказал: «А зачем? Ведь меня и так все знают…»

Это преобладание внутреннего над внешним, пожалуй, было главной его чертой, потому и музыка оказывалась музыкой души: таила в себе мир личных чувств, и гармонию, и разлад, и всегда яркую индивидуальность.

А не писал столько лет он тоже по вполне объяснимым причинам: Рахманинов как тонко чувствующий человек, человек с музыкальным сердцем, был связан этим невыразимым ощущением Родины — не Родины как государства, а Родины как страны, как мира, знакомого и любимого с детства. Он слушал русские песни и собирал русские пластинки, читал книги и газеты и с искренним интересом слушал любые новости о России. И, как говорят биографы, порой терзался и казнил себя за тот порыв, заставивший его покинуть страну.

Рапсодию на тему Паганини, Третью симфонию и особенно любимые композитором (а может быть, и единственно любимые) «Симфонические танцы» называют его «лебединой трилогией» — все эти вещи были написаны  уже в жизни «за океаном», после многолетнего молчания. Он мечтал поставить балет на эту музыку, но не успел. Успел только деньги, заработанные на последнем концерте в 1943-м, передать России — любимой стране, в которой шла война.

Однажды в интервью на вопрос о том, что же все-таки является самым главным в искусстве, он ответил: «Если бы в искусстве имелось нечто самое главное, все было бы довольно просто. Но в том-то и дело, что самое главное в искусстве — это то, что в нем нет и не может быть чего-то одного самого главного…»

Рахманинов был прав: в искусстве нет и не может быть главного. Потому что искусство – это то, что начинается там, где заканчиваются любые объяснения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *