Русский писатель Эфраим Севела (1928 – 2010)

Русский писатель Эфраим Севела (1928 – 2010)

Настоящее имя – Ефим Евелевич Драбкин. Русский писатель, сценарист и кинорежиссер с мировым именем.

Автор 15 романов и повестей, выдержавших почти 280 изданий на различных языках, создатель 13 художественных фильмов. После эмиграции в 1971 году жил в Израиле (1971–1977) и США (1977–1990), с 1990 года – в России.

В начале Великой Отечественной войны с матерью и младшей сестрой успел эвакуироваться из Белоруссии (отец был на фронте), однако во время бомбежки был сброшен взрывной волной с платформы поезда. Бродяжничал, в 1943 году стал «сыном полка», с которым дошел до Германии.

Профессиональную деятельность начинал как журналист, писал сценарии к фильмам. В 1971 году начал писательскую карьеру, написав книгу рассказов «Легенды Инвалидной улицы», получившую широкое признание. Впоследствии написал несколько романов, повести, рассказы, киносценарии, автобиографическую прозу. Среди изданных книг – «Остановите самолет – я слезу», «Моня Цацкес – знаменосец», «Мама», «Викинг», «Тойота-королла», «Мужской разговор в русской бане», «Попугай, говорящий на идиш». По сценариям некоторых своих книг поставил фильмы.

 

Евреи, как известно, за редким исключением, не выговаривают буквы «р». Хоть разбейся. Это – наша национальная черта, и по ней нас легко узнают антисемиты.

 

Ну действительно, если рассуждать здраво, откуда у нас было взяться слабым?  Один воздух нашей улицы мог цыпленка сделать жеребцом.

 

Теперь уже балагул нет в помине. Это вымершее племя. Ну, как, например, мамонты. И когда-нибудь, когда археологи будут раскапывать братские могилы, оставшиеся от Второй мировой войны, где-нибудь на Волге или на Днепре или на реке Одер в Германии, и среди обычных человеческих костей найдут широченные  позвоночники и, как у бегемота, берцовые кости, пусть они не придумывают латинских названий и вообще не занимаются догадками.

 

Одним словом, красивые люди жили на нашей улице. Таких здоровых и сильных, как у нас, еще можно было найти кое-где, но таких красивых – тут уж, как говорится, извини-подвинься.

 

Самый богатый человек на свете ни за какие деньги не смог бы себе справить такую свадьбу. Потому что радость и любовь людей не купишь даже за миллион.

 

Моя мама потом говорила, что это все из-за меня. Потому что я шлимазл и мне  вечно не везет. Это ошибка природы, говорила мама, что я родился на Инвалидной улице, да еще в такой приличной семье.

 

Он вернулся большевиком на все сто процентов, верующим в коммунизм, как ни один раввин в свой Талмуд. Больше ничего для него на свете не существовало. Он был готов не есть, не пить, не спать, если это только нужно для того, чтоб коммунизм был здоров и не кашлял. Ни одна мать так не любит своего ребенка, как он любил свою идею.

 

На нашей улице еврей с одним именем – это не человек и даже не полчеловека. К его имени приставлялись все имена родителей, чтобы не путать с другим человеком, у которого может быть такое же имя. Но чаще всего давалась кличка, и она намертво прирастала к имени и сопровождала человека до самой смерти.

 

Стоял себе собор, никому не мешал, и, честно говоря, без него наш город не выглядел бы как город. Но сверху виднее: и когда партия говорит – надо, народ отвечает – есть! Собор решили закрыть, а колокол, стопудовый медный  колокол, сбросить с колокольни.

 

Нэях Марголин так определил породу обитателей Инвалидной улицы: – «Здесь живут евреи мичуринского сорта, правда, горькие на вкус». Как говорится, укусишь – подавишься.

 

Если б хоть часть его планов осуществило неблагодарное человечество, сейчас бы уже был на земле рай. Но Берэлэ Мац рано ушел от нас. И на земле нет рая.

 

Берэлэ  Мац творил благодеяния конкретные, понятные каждому и с радостью принимаемые всеми нами, и страдал за них постоянно и знал, что за каждым его новым поступком последует очередное возмездие. И не сдавался. А главное, не унывал. Берэлэ Мац не требовал от человечества благодарности. Он просто иначе жить не мог.

 

К одному только не  могу привыкнуть, что хлеба можно достать без очереди и  купить, сколько душа пожелает. Это кажется необыкновенным, волшебным, как в  сказке. И если вы, слушая мои слова, недоверчиво пожимаете плечами, то это только оттого, что вы не стояли морозной ночью в очереди за хлебом на Инвалидной улице.

 

Две тысячи лет человеку говорят, что он лишний, чужой и ему нет места на земле. А чтоб он не заблуждался относительно искренности этих слов, его постоянно бьют, грабят, плюют в лицо, время от времени режут и даже жгут на кострах. Любому нормальному человеку уже давно стало бы ясно, что пора кончать, как говорится, поиграли и хватит и надо уступить всему миру, если уж так настойчиво просят тебя убраться с этого света. Но у нас все не так, как у людей.

 

Берэлэ стал одной из шести миллионов еврейских жертв фашизма. И если все эти шесть миллионов хоть отдаленно были чем-то похожи на моего друга, то я никак  не понимаю,  как это выдержал земной шар, который продолжает по-прежнему вертеться, как ни в чем не бывало, а солнце так же всходит каждое утро, ни разу не покраснев. Уму непостижимо!

 

Не знаю, как в других городах, но у нас обладатели шкафа «Мать и Дитя» считали себя отмеченными судьбой и на всех остальных смотрели свысока, как дворяне на плебеев.

 

Дом, полагал он, еще может сохраниться после такой войны, но еврейская семья – ни за что.

 

– Все считают, что евреи умный народ, – сказал он. – Это сущее вранье. У нас самые примитивные мозги. Потому что будь у нас хоть капля воображения, мы бы уже давно все сошли с ума.

 

И вот тогда я впервые понял, и это утешало меня в труднейшие минуты моей жизни, что во всех людях, без исключения, заложен неисчерпаемый заряд добра и любви, готовый прорваться наружу, если обстоятельства этому не мешают. Но чаще всего они мешают. И это очень досадно. Потому что оттого  многих  людей жизнь обделяла положенной им порцией тепла и любви.

 

И возможно, через два или три поколения на земле снова появится со своим низеньким лобиком, большими ушами и вечной улыбкой новый Берэлэ Мац, и  человечество снова сможет надеяться, что на земле, в конце концов, все же будет рай.

 

От Инвалидной улицы не осталось ровным счетом ничего. Даже названия. Вернее, есть совершенно другая улица имени Фридриха Энгельса. И нет на бывшей Инвалидной никого из ее прежних обитателей. Те, что уцелели, доживают свой век в разных концах города, их дети разъехались по белу свету, и пулеметной еврейской речи, без проклятой  буквы «р», сладкого языка идиш мамэ-лошн, на котором говорили только у нас и больше нигде в мире, теперь уже там не услышишь.

Цитаты из сборника рассказов «Легенды Инвалидной улицы»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

10 + 5 =