Сальвадор Боржес [Бецалель Элевич (Борис Ильич) Бородин] (1900-1974 гг.)

Сальвадор Боржес [Бецалель Элевич (Борис Ильич) Бородин] (1900-1974 гг.)

Рисунки  Владислава Цапа

Писатель Сальвадор Боржес родился на Украине, но в конце 1920-х волею судьбы оказался в Бразилии (отсюда «испанизированный» литературный псевдоним писателя).

Там он познакомился с коммунистами, которые побудили молодого человека заняться самообразованием, вовлекли в революционную работу. Бецалель стал пробовать творческие силы в рабочей печати. Компартия Бразилии находилась тогда на нелегальном положении, ее деятельность преследовалась по закону, и молодой журналист – уже автор романа «Рио де-Жанейро» – в 1928 году был из Бразилии  выслан. Некоторое время Боржес жил и работал в Берлине. Будучи в Харькове, Боржес встретился с молодой учительницей Дорой Григорьевной, которая стала его женой. Тогда же писатель твердо решил остаться в СССР.

Получив советское гражданство, в 1935 году Боржес приехал с семьей в Биробиджан. Около двух лет он трудился в редакции «Биробиджанер штерн», многие его рассказы печатались в альманахах «Форпост» и «Биробиджан». В 1937 году С. Боржес был арестован как «враг народа». В лагере он заболел астмой, гастритом, но, к счастью, полоса ежовщины закончилась, Боржес вернулся в Биробиджан и  продолжал работать в редакции газеты «Биробиджанер штерн», а также на областном радио. Однако в 1949 году в СССР началась еще одна волна репрессий, и Борис-Сальвадор в числе других биробиджанских литераторов снова оказался в неволе. Правда, на сей раз ненадолго.  Однако путь в органы печати оказался для писателя и журналиста наглухо закрытым до 1956 года, когда гонения на еврейских интеллигентов прекратились, так что имя Боржеса вновь появилось в идишеязычной еврейской прессе.

27 января 1974 года «Биробиджанер штерн» известила читателей о том, что «после продолжительной и тяжелой болезни скончался писатель Борис Бородин, известный в еврейской литературе как Сальвадор Боржес».

Предлагаемый нашему читателю рассказ «Хавэлэ» был опубликован в 1947 году в третьем номере альманаха «Биробиджан», печатавшемся на идише.

 Перевод Валерия Фоменко

 

Х а в э л э

«Хавэлэ» – уменьшительно-ласкательная форма женского имени «Хава» (по-русски – «жизнь», в передаче на русском – «Ева»).

 

В тот вечер дом Капланов был не иначе как зримым воплощением тишины, тепла и уюта. Настольная лампа под абажуром, отороченным разноцветной бахромой, разливала по стенам комнаты мягкий свет. Большие настенные часы в  футляре из полированного дерева и стекла, издав негромкое шипение, только что отсчитали десять мерных ударов.

– Как будто снег пошел, – заглянув в темное окно через отодвинутую штору, ни к кому не обращаясь, негромко произнесла Мира.

Муж, лежавший на диване, отложил в сторону газету и чтобы хоть что-то сказать в ответ, как бы нехотя отозвался:

– А что ты хочешь? Зима…

Мира с минуту стоит у окна, задумчиво глядя в черноту холодного вечера, потом быстро проходит в дальний угол комнаты и, как это  нередко случается у нее в минуты расстройства, медленно вытягивает из мужниного портсигара папиросу.

Несмотря на то, что она, Мира, воспитательница детского сада, всей душой предана своей работе и до самозабвения любит малышей, она не перестает думать о собственном ребенке. И сейчас она снова в мыслях вернулась к предмету своего настойчивого желания. Но вот только эти… эти врачи… Сколько их она уже обошла и объездила, чтобы в конце концов услышать от каждого из них как приговор: «Нет, детей вы, к сожалению, рожать не сможете…». А она не перестает думать, что для нее не было бы в жизни большего счастья, как иметь собственное дитя, и не однажды предельно живо и отчетливо представляет себе, как детские ручонки нежно обнимают ее шею и как трогательно звучит тоненький голосок: «Мама»…

Борэх, оторвавшись от газеты, окидывает супругу пристальным взглядом. Сейчас он явно не может понять, что это вдруг ее так растревожило. К тому же она – посмотрите только – опять курит. А кому это, скажите, может понравиться?

– Мира, тебя что-то огорчило, Мира? –  участливо интересуется муж.

– Да нет-нет, ничего. Ты не обращай внимания.

– Ну тогда, пожалуйста, не кури. Не надо тебе…

– А знаешь, сейчас я опять нашу Фирочку вспомнила… – тихо произносит Мира, отрешенно глядя перед собой: – Ой, моя Фирэлэ…

Борэх при звуках этого имени невольно вздрагивает, и в глазах его застывает печаль. Привстав, он нежно гладит жену по плечу.

– Все-все бы у нас было хорошо, если б только наша Фирочка с нами была… – вздыхает Мира, и в голосе ее дрожат слезы. – А без ребенка так пусто. И в доме пусто и вот здесь тоже пустота, – прикладывает она к груди ладонь.

Оба долго молчат, и каждый думает о ней, однажды дарованной им самой судьбой дочурке и о нежданно оборванной два года назад ее жизни по воле и по жестокому велению все той же неумолимой судьбы… Борэх бережно усаживает  жену на диван и, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, стараясь, насколько это у него получается, придать голосу бодрые интонации, произносит:

– Но как бы то ни было, милая, прожили мы молодые свои годы не напрасно. Ведь так же? – начинает разговор он на другую тему разговор о том, чему оба они, что называется, преданы всей душой – о первых их годах жизни здесь, в Биробиджане. Разве не здесь они однажды встретились и полюбили друг друга?

– А знаешь, Борэх, о чем я иногда думаю? – помолчав, уже успокоенно отзывается на слова мужа Мира. – Не раз мы уже с тобой от людей и сейчас слышим: вот, дескать, это было тяжело да трудно, то не так и не этак выходило. Только мне кажется, что все было так, как надо. А молодым нам было все по плечу: и пни с рассвета до заката по-ударному корчевать, и песни у костра под гармошку до полуночи петь.

– Да. А помнишь, какая у нас компания тогда была? Это как будто про нас сказано было: один за всех – все за одного. Шимэн, Миня, Бетя… Где они сейчас?..

Слово за слово, и разговор супругов затягивается надолго – они вспоминают былое, прошедшее, молодые годы свои. Послушать со стороны – наверняка покажется странным: разве сейчас оба они перестали быть молодыми?

II

 

Уже вечерело, когда за ветровым стеклом машины показались первые дома села. Еще державшееся над сопками солнце высвечивало их окна ярким пурпурно-красным сиянием, и было похоже, что там, в домах, разгорелся пожар. Проезжая по вымощенной булыжником центральной улице заметно разросшегося селения, Борэх посветлел лицом: вон как все меняется здесь! А ведь он когда-то был здесь одним из тех, кто первым ступил на эту землю, чтобы приручить ее человеку: расчистить место для домов вот на этой самой улице, а чуть дальше и левее  распахать на месте леса неподатливую целину. И разве он, Борэх, когда-нибудь сможет забыть то время? Постой-постой, а когда он сам-то наведывался сюда в последний раз?..

Он хотел было остановить машину возле сельсовета, чтобы сообщить о цели своего приезда, но передумал и круто свернул в ближний переулок, который и начинался когда-то с дома, однажды построенного здесь им самим, и в котором живут теперь родители его Миры.

Затормозив чуть ли не вплотную к штакетнику, Борэх легко выпрыгнул из машины, немного постоял, улыбнулся, вспомнив о том, что вот на этом самом месте он всегда оставлял на ночь свой трактор. Оценивающим взглядом окинул знакомый дом, выходящий фасадом на просторный двор, с удовлетворением отметил появление на подворье бревенчатого хлева, обратил внимание на обновленные звенья изгороди и решетку ворот. Ну что тут скажешь? Работящий у него тесть.

 (Продолжение следует.)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *