Штерновская гвардия

Штерновская гвардия

С чьей-то легкой руки их стали называть «Абрам Абрамычи». Бывшие фронтовики, ставшие журналистами «Штерна» — наша гвардия. Двое из них – Абрам  Ильич Мордухович и Михаил Абрамович Куль живут сейчас в Израиле. Троих из этой славной пятерки уже давно нет в живых —  Абрама Борисовича Володарского, Абрама Израйлевича Гольдмахера, Шнеера Абрамовича Коника. Но сколько же теплых воспоминаний хранят о них бывшие и нынешние штерновцы…

MorduhovichАбрам Ильич Мордухович – человек-легенда. Он прошел всю Великую Отечественную, участвовал во многих важных битвах, в том числе в Сталинградской и Курской. Закончил воевать 9 Мая в Праге.

В мирной жизни Абрам Мордухович нашел свое призвание в журналистике: несколько лет работал в радиокомитете, затем переквалифицировался в газетчика, работал сначала  в «Биробиджанской звезде», а потом в «Биробиджанер штерн». Чаще всего он публиковал фронтовые воспоминания. К нему в редакцию нередко приходили ветераны войны, рассказывали о проблемах. Для себя Абрам Ильич не мог попросить никогда и ничего, помочь же боевому товарищу, оказавшемуся в беде, считал своим долгом – писал, звонил, договаривался, пробивал.

Этот удивительно скромный человек не любил рассказывать о своих фронтовых походах. Вспоминал незначительные, на первый взгляд, истории. Например, как однажды после боя подбежал к нему однополчанин: «Абрам, хочешь привет из родных краев? Лезь под телегу». Абрам послушно лезет, читает надпись: «Биробиджанский обозный завод». Радуется: война кругом, а вот он – привет из дома…

Между тем его военная биография полна ратных подвигов. Официально во время войны он подбил четырнадцать единиц вражеской техники, а сколько их было на самом деле – он не считал. За боевые заслуги Абрама Мордуховича дважды представляли к званию Героя Советского Союза. В первый раз – за подвиги на Курской дуге: он первым подбил только что поступивший на вооружение вермахта танк «тигр». Во второй раз — за участие в форсировании реки Одер. Тогда артиллерист Мордухович в одном бою уничтожил из своего орудия пять немецких танков. К сожалению, наш земляк так и не получил высокого звания: оба раза Звезду Героя меняли на высший военный орден – Красного Знамени. Среди наград прославленного земляка – ордена Славы, Отечественной войны двух степеней, две медали «За отвагу».

За военные подвиги ему было присвоено звание «Почетный гражданин города Кладно». Однажды, пытаясь попасть на концерт какой-то звезды в Хабаровске, он решил воспользоваться этим удостоверением: «Я есть гость из Чехословакия». Глянув мельком на книжечку в руке приличного с виду «иностранца», его проводили прямиком в правительственную ложу. Вдруг голос из зрительного зала: «Абрам! Иди к нам!». За такую шутку Абрама Ильича чуть не исключили из Высшей партийной школы, где он в то время учился. Отважный воин любил пошутить.

VolodarskiyБолее полувека трудился в областной национальной газете журналист Абрам Борисович Володарский. Он прожил в Биробиджане всю свою жизнь. Здесь учился в еврейской школе и считался одним из ее лучших учеников. Его любимым предметом была еврейская литература. Не случайно он пришел позже работать в Областную научную библиотеку имени Шолом-Алейхема, где заведовал отделом национальной литературы.

В годы войны Абрам Борисович участвовал в военных действиях Второго Дальневосточного фронта, награжден орденом Отечественной войны II степени.

Закончив двухгодичную школу журналистов, работал в «Биробиджанер штерн». Здесь  Абрам Борисович прошел всю редакционную «кухню». Начинал рядовым сотрудником. Позже был заведующим отделом писем, много лет трудился заместителем редактора газеты.

Процесс выпуска газеты он знал от и до. Имея огромный опыт в журналистском деле, был хорошим наставником для молодых сотрудников редакции, всегда держал тесную связь с сельскими и рабочими корреспондентами. Ветеран труда, за многолетнюю работу в «Штерне» Абрам Борисович был награжден орденом Дружбы народов.

Для своей жены Антонины он был преданным мужем, для двух дочерей – любящим отцом, а для штерновцев — настоящим другом. В последние годы, уже выйдя на пенсию, Абрам Борисович продолжал трудиться над выпуском газеты на идише. В его кабинете, который он делил с Абрамом Израйлевичем Гольдмахером, было всегда многолюдно. Сюда любили захаживать биробиджанские старички. Шли специально, чтобы поговорить на идише. А какой же идиш без доброй шутки? Коллеги говорят, что даже в трудные минуты жизни Абрам Борисович предпочитал рассказывать анекдоты, которые, как считали многие, мог сочинять и сам.

— Абрам Борисович слыл самым эрудированным человеком в коллективе, — вспоминал о нем краевед Ефим Кудиш. – Он знал идиш в совершенстве, и как переводчик был в «Штерне» незаменим. Мы звали его ходячей энциклопедией.

В любимом коллективе Абрам Володарский встретил свое 75-летие. Вскоре его не стало — он покинул свой рабочий стол, можно сказать, в канун рокового дня.

GoldmaherГод 1995-й. 50-летие Победы в Великой Отечественной войне. В «Штерне» тогда работало 15 ветеранов войны и тружеников тыла. 9 Мая коллектив устроил для них настоящий праздник – с застольем, с подарками и поздравлениями. А началось торжество с гимна победителям. Корреспондент редакции Виктор Чаусов, имевший консерваторское образование, лирическим тенором исполнил «День Победы». Взволнованные, входили ветераны в гостиную редакции «БШ» под звуки этой песни. Под руку со своей женой Этей Наумовной шел Абрам Израйлевич Гольдмахер. В годы войны она была зенитчицей, он – командиром минометного взвода.

Ефим Кудиш вспоминал о нем: «В еврейской редакции работал Абрам Израйлевич Гольдмахер – выпускник биробиджанской школы № 2 (довоенных лет). Его боевая биография весьма интересна. Абрам Израйлевич одним из первых советских воинов ступил в мае 1945-го на Александерплац – площадь перед Рейхстагом. А до этого парень из Биробиджана освобождал города Литвы, форсировал Вислу, брал Варшаву. Имеет два боевых ордена».

Абрам Израйлевич любил рассказывать про войну. Особенно он гордился документом, подтверждавшим его участие в штурме Рейхстага. Абрам Гольдмахер воевал в знаменитой 150-й стрелковой Идрицкой дивизии (3-й ударной армии), во главе которой стоял опытный генерал, Герой Советского Союза В. М. Шатилов. Как известно, эта дивизия осуществляла непосредственный штурм здания Рейхстага. Минометный взвод Абрама Гольдмахера поддерживал огнем штурмующую группу. Обстреливали фасад здания и купол. Однополчане Абрама — Алексей Берест, Михаил Егоров и Мелитон Кантария – установили на куполе Рейхстага штурмовой флаг своей дивизии. Боевые награды Абрама Гольдмахера — ордена Отечественной войны двух степеней и орден Красной Звезды.

После Победы он некоторое время был комендантом небольшого немецкого городка. С местными жителями свободно говорил на немецком языке – помог родной идиш, которым он прекрасно владел. В разбомбленном городе проблем хватало. Немцы приходили к коменданту с жалобами, просьбами. Он старался быть справедливым, но, вернувшись домой, рассказывал, что испытывал в те моменты смешанные чувства: недавно немцы сжигали евреев в печах, а сейчас они просили у еврея помощи.

В «Штерне» Абрам Израйлевич работал более двадцати лет. Коллеги – и пожилые, и молодые — звали его детским уменьшительным именем «Бума». Занимался Бума освещением культурной жизни автономии. Он готовил специальные страницы, где публиковал архивные документы, рассказы о земляках-фронтовиках, вел рубрику «Судьбы солдатские». Многие запомнили его всегда бодрым шутником и балагуром, не любящим говорить о своих болячках.

KulMAЗнакомство с Михаилом Абрамовичем Кулем лично для меня началось десять лет назад. В газете он возглавлял тогда отдел еврейской жизни, который готовил страницы на идише. Колоритный еврейский старичок в очках с толстыми стеклами встретил меня недоверчиво: «И ты-таки знаешь идиш?». Десять лет назад я знала таки «что-то» — в рамках институтской программы. Помню, с каким трепетом отдала своему наставнику листок с первым переводом, и с каким тяжелым сердцем наблюдала за его безжалостной правкой. Помню удивленный и одновременно одобрительный взгляд Михаила Абрамовича, после того как он вычитал первые напечатанные мною на идише гранки – всего три ошибки!

На праздничных мероприятиях, случавшихся время от времени в редакции, Михаил Абрамович не упускал случая спеть. Имел для этого прекрасные вокальные данные. Густым сочным голосом задушевно выводил еврейские песни: «Ло-о-омир але инейнем». А еще у него было хорошее чувство юмора – общая черта наших редакционных «Абрам Абрамычей».

В редакции на видном месте располагалась почетная фотогалерея фронтовиков-штерновцев. Среди них был и портрет ветерана Великой Отечественной войны Михаила Куля.

Ему шел 17-й год, когда началась война. Ушел на фронт отец, а Михаилу пришлось долго уговаривать военкома Ямпольского района Винницкой области, пока он не добился, наконец, своей цели – его зачислили добровольцем в действующую армию. Ефим Кудиш в своей книге «Штерн – звезда моя заветная» рассказывает: «Михаил попал в роту связи одного из батальонов аэродромного обслуживания. Таскал катушки с кабелем, протягивал новые линии, устранял неисправности. Часть, где служил Михаил Куль, в составе Первого белорусского фронта освобождала города и села Польши. Молодой связист был контужен, чуть не лишился глаза, но служил до конца 1945 года. Имеет медаль «За отвагу».  Вернувшись домой, Михаил узнал, что его отец пропал без вести. С матерью, сестрой и братом он приехал в нашу область. Здесь работал в учреждениях культуры, а после окончания Высшей партийной школы был на хозяйственных должностях, работал директором Бабстовского совхоза. Но газетчиков в то время катастрофически не хватало, и когда «Штерну» потребовались знатоки идиша, Михаил Абрамович, как говорится, сменил амплуа. В национальной газете он заведовал партийным отделом, был заместителем редактора, редактором газеты, а последние годы перед отъездом в Израиль – редактором отдела еврейской жизни.

KonikЕврейский язык для пятиклассника Шнеера Коника наполнился особым смыслом, когда в его школу № 2 пришел молодой преподаватель идиша и еврейской литературы Борис Израилевич Миллер. Известный в будущем еврейский писатель не только вел уроки, но и организовал в школе литературный кружок, который выпускал свой творческий журнал «Первый шаг». В нем-то и появилось первое стихотворение Шнеера, посвященное Биробиджану.

Много позже он принесет в «Биробиджанскую звезду» свое уже зрелое стихотворение и робко протянет его журналистке Нине Филипкиной. С этого момента начнется их многолетняя дружба. Нина Николаевна до сих пор с особой теплотой вспоминает Шнеера Абрамовича и благодарит за то, что именно он посоветовал ей заниматься литературными переводами с еврейского языка. Сам всегда с готовностью снабжал ее подстрочниками стихов теперь уже почти забытых еврейских авторов. По словам Нины Николаевны, это было золотое время для их творческого союза, благодаря которому появилось немало переводов прозы и поэзии биробиджанских литераторов – Любы Вассерман, Сальвадора Боржеса и других.

Шнеер Абрамович Коник душой болел за еврейский язык. Поэтому ушел в 1962 году с трикотажной фабрики в «Биробиджанер штерн», поэтому стал артистом еврейского народного театра. Он любил исполнять роли в пьесах Шолом-Алейхема, а пьесу Цезаря Солодаря «Пелена» самостоятельно перевел на идиш.

Шнеер Абрамович сыграл большую роль в становлении «Штерна». «В коллективе не было ни одного сотрудника, которые не прошли бы его уроков по изучению идиша, — рассказывает Нина Филипкина. – Коник был лучшим наставником пишущей молодежи. Он очень любил свою газету и приходил в редакцию за заданиями до тех пор, пока в нем теплились силы. В нашу последнюю встречу Шнеер Абрамович принес перевод стихов Макса Рианта. Он едва держал листочки – тряслись руки, медленно говорил. Но подстрочник принес, как и обещал».

Мало кто знал, что Шнеер Абрамович – участник войны. Он воевал на Втором Дальневосточном фронте. Был награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями…

Однажды он принес для Нины Филипкиной подстрочник стихотворения Моисея Тейфа, еврейского поэта с нелегкой судьбой — был репрессирован, попал в штрафной батальон, войну прошел сначала рядовым пехотинцем, а потом артиллеристом, после войны снова был репрессирован.

Называлось это стихотворение «Старшина». Прочитав подстрочный перевод, потрясенная журналистка спросила Шнеера Абрамовича: «Кто это — Моисей Тейф?» «Знаешь, какой это поэт!» — с гордостью ответил Коник.

Готовый литературный перевод Нина Филипкина показала еще одному старому штерновцу, ветерану Великой Отечественной войны Абраму Мордуховичу. Отважный фронтовик, повидавший на войне немало смертей, не мог сдержать слез…

Моисей Тейф

СТАРШИНА

Завалило снегом всех,
Стелется метель по скату,
И, проваливаясь в снег,
Старшина спешит к комбату.
Сонный поднялся комбат
И скорей за автомат:
Что за новость приволок
Старшина – солдатский бог?
— Спирт привез? Ребят обрадуй.
— Нет, товарищ лейтенант,
— Вызывают за наградой?
— Нет, товарищ лейтенант.
— От невесты, может, новость?
— Нет, товарищ лейтенант.
— Старшина, имей же совесть!
Шутишь ты, иль может пьян?
— Не шучу я  и не пьян,
В штаб доставили баян!
Лейтенант вскочил:
— Да ну!
Крепко обнял старшину.
— Моего седлай коня
Вороного быстрого,
Горячее он огня
И быстрее выстрела.
Мчись скорей в политотдел
И чтоб баян не проглядел!
Нет дороги. Тишина.
Стелется метель по скату.
Выполняет старшина
Приказание комбата.
Вихрем мчится на коне
Славный минский паренек,
Старшина — солдатский бог.
Спирт во флягах на столе –
Молодец, старшина!
И вода кипит в котле –
Молодец, старшина!
И в кисетах есть махра –
Молодец, старшина!
Так гони ж скорей, старшина,
Батарее нашей песня нужна.
День прошел и ночь кончается.
Вьюга хлещет вдоль дорог,
Но никак не возвращается
Старшина — солдатский бог.
Сел комбат за телефон:
— Дон, Дон! Слышишь, Дон?
Это говорит Двина.
Был у вас мой старшина?
Старшина? Нет, не бывал.
Погоди, он ростом мал?
Как же, был такой у нас,
Ускакал на Дон тотчас,
Прямо с Дона на Двину.
Ожидайте старшину.
День прошел и ночь кончается,
Вьюга хлещет вдоль дорог,
Но никак не возвращается
Старшина — солдатский бог.
Показался, наконец,
из-за леса жеребец,
Но не шел он, поднял уши,
Натянулся весь струной,
Будто песню вьюги слушал,
Песню бури за спиной.
На спине его меж ссадин –
Опустевшее седло
Где же, конь, твой смелый всадник?
Или вьюгою смело?
На комбате нет лица:
— В лес за мною три бойца…
Вдруг споткнулись на бегу –
Вот шинель зеленая.
Три фашиста на снегу,
Вьюгой убеленные.
Что-то там темнеет с краю
Возле сломанной сосны,
Не ушанка ль меховая?
Да, ушанка старшины.
Вот и сам он в стороне
Спит на белой простыне,
На разбросанной небрежно,
Что раскинулась вокруг.
Спит он на постели снежной
Под родное пенье вьюг.
Снег кружится, словно улей.
Сон спокоен, ночь тиха…
И баян, пробитый пулей,
развернул над ним меха.

Завалило снегом всех,

Стелется метель по скату,

И, проваливаясь в снег,

Старшина спешит к комбату.

Сонный поднялся комбат

И скорей за автомат:

Что за новость приволок

Старшина – солдатский бог?

— Спирт привез?

Ребят обрадуй.

— Нет, товарищ лейтенант,

— Вызывают за наградой?

— Нет, товарищ лейтенант.

— От невесты, может, новость?

— Нет, товарищ лейтенант.

— Старшина, имей же совесть!

Шутишь ты, иль может пьян?

— Не шучу я  и не пьян,

В штаб доставили баян!

Лейтенант вскочил:

— Да ну!

Крепко обнял старшину.

— Моего седлай коня

Вороного быстрого,

Горячее он огня

И быстрее выстрела.

Мчись скорей в политотдел

И чтоб баян не проглядел!

Нет дороги. Тишина.

Стелется метель по скату.

Выполняет старшина

Приказание комбата.

Вихрем мчится на коне

Славный минский паренек,

Старшина — солдатский бог.

Спирт во флягах на столе –

Молодец, старшина!

И вода кипит в котле –

Молодец, старшина!

И в кисетах есть махра –

Молодец, старшина!

Так гони ж скорей коня,

старшина,

Батарее нашей песня нужна.

День прошел

и ночь кончается.

Вьюга хлещет вдоль дорог,

Но никак не возвращается

Старшина — солдатский бог.

Сел комбат за телефон:

— Дон, Дон! Слышишь, Дон?

Это говорит Двина.

Был у вас мой старшина?

Старшина? Нет, не бывал.

Погоди, он ростом мал?

Как же, был такой у нас,

Ускакал на Дон тотчас,

Прямо с Дона на Двину.

Ожидайте старшину.

День прошел

и ночь кончается,

Вьюга хлещет вдоль дорог,

Но никак не возвращается

Старшина — солдатский бог.

Показался, наконец,

Из-за леса жеребец,

Но не шел он, поднял уши,

Натянулся весь струной,

Будто песню ветра слушал,

Песню бури за спиной.

На спине его меж ссадин –

Опустевшее седло.

Где же, конь,

твой смелый всадник?

Или вьюгою смело?

На комбате нет лица:

— В лес за мною три бойца…

Вдруг споткнулись на бегу:

Шинели зеленые,

Три фашиста на снегу,

Вьюгой убеленные.

Что-то там темнеет с краю

Возле сломанной сосны,

Не ушанка ль меховая?

Да, ушанка старшины.

Вот и сам он в стороне

Спит на белой простыне,

На разбросанной небрежно,

Что раскинулась вокруг.

Спит он на постели снежной

Под родное пенье вьюг.

Снег кружится, словно улей.

Сон спокоен, ночь тиха…

И баян, пробитый пулей,

Развернул над ним меха.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

13 + десять =