Солнце кинематографа

Казалось, ему все дается легко. Везунчик, счастливчик, баловень судьбы. Этакий Моцарт от кинематографа: легкий, светлый, многими необъяснимо любимый, не слишком философствующий, получивший необыкновенный талант в дар.

Именно такими красками в воображении многих зрителей был нарисован Андрей Миронов. Этот образ создал он сам и легко поддерживал «огонь» в массовом сознании своей безупречной игрой. Поклонники ласково звали артиста Андрюшей и ничего не знали о том, какой он на самом деле. И наверное, мы не знаем этого до сих пор.

Символично то, что в свидетельстве о рождении актера стоит дата – 8 марта. Хотя на самом деле Андрей Миронов родился на день раньше, а родители — эстрадные артисты — потом часто шутили, что дату указали стратегически правильно, мол, нельзя же было оставить женщин без такого подарка.

А помните кадр из «Соломенной шляпки», где его герой Леонидас Фадинар загибает пальцы и перечисляет: «Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта…» Многими ведь он до сих пор воспринимается почти как документальный. А между тем, у артиста было только две любимых женщины: Екатерина Градова, мать родной дочери Маши, и Лариса Голубкина, мать приемной дочери, по воле случая тоже Маши. И главная любовь – мама, Мария Миронова.

Не слишком известен факт о том, что родители Андрея предусмотрительно поменяли сыну фамилию, в 1948 году хвастаться принадлежностью к еврейству было небезопасно. Так мальчик, носящий отцовскую фамилию Менакер, стал Мироновым. Неуклюжий, пухленький, не обладающий музыкальным слухом подросток учил языки и собирался строить серьезную дипломатическую карьеру, но так уж вышло, что в театральное училище его приняли с первого раза. И именно это сочетание – Андрей Миронов – долгие годы символизировало праздник, бурлеск, восторг, сценическую легкость.

Чувство юмора Андрея Миронова – отдельный повод для восхищения. Существует актерская байка, повествующая о том, что однажды кто-то из коллег снисходительно сказал, что ему не понравился последний фильм великого шведского режиссера Ингмара Бергмана.  Миронов отреагировал молниеносно: «Думаю, Бергман тоже был бы о вас не слишком высокого мнения…»

«Остров невезения», «Бабочка крылышками», «Но я не плачу и не рыдаю»… В рязановском шедевре «Берегись автомобиля» он играл нервного, все время оглядывающегося спекулянта, и Папанов в роли папеньки от души советовал ему «сухари сушить». В «Бриллиантовой руке» Гайдая  был Козодоевым – элегантным бандитом в модном костюме, откидывающим челку назад таким характерным движением, что его повторяют до сих пор. В «Двенадцати стульях» справился с ролью великого комбинатора Остапа Бендера, и сегодня, когда возвращаешься к Ильфу и Петрову, многие цитаты невозможно читать, забыв о его интонации.

А подлинно драматических ролей сыграть не успел, и страшно переживал эту «заштампованность». Слишком часто у актеров с выраженным комедийным даром, даром играть характерные роли складывается такая судьба: режиссеры, даже самые лучшие, начинают эксплуатировать однажды найденный образ, коллеги по цеху не обращают внимания на то, что таится за «парадным фасадом», а зрители ждут нового появления любимца в привычном амплуа.

Андрей Миронов был совершенно ослепителен (или ослепительно совершенен?) в этой своей вечной, нескончаемой роли хамоватого эстета, красавца и героя-любовника, притягательного и романтичного негодяя, светлоглазого чудного мальчика с непокорной челкой.

Ни в коем случае не сравнивая разные области творчества и масштаб дарования, можно все-таки провести любопытную аналогию: если Александра Сергеевича Пушкина называют «солнцем русской поэзии», то Андрея Александровича Миронова можно с полным правом назвать «солнцем русского кинематографа». И это будет даже не комплиментом, просто констатацией факта.

Знающие же его люди много раз говорили о том, что этот солнечный ребенок и обыкновенное чудо был просто скопищем противоречий и сложностей. Он работал над собой, не жалея сил, он уходил со сцены в насквозь мокрых рубашках, он считал, что играть каждый раз «наотмашь» — дело актерской чести, он почти не подпускал к своим сценам каскадеров и старался делать все трюки самостоятельно, и он запел, когда было нужно. И голос его, человека, далекого от музыки, до сих пор звучит в любимых песнях из кино: «…Что наша жизнь – игра, и кто тому виной, что я увлекся этою игрой…»

Фактически в огромном списке ролей Андрея Миронова есть только две работы, в которых ему удалось вырваться из привычного образа: это врач-стоматолог, странный идеалист, влюбленный в «Фантазиях Фарятьева» Ильи Авербаха и сложная личность, писатель-журналист Ханин в картине «Мой друг Иван Лапшин» Алексея Германа. И в обоих фильмах он сыграл и по-актерски точно, и по-человечески пронзительно. Так, что долго стоит перед глазами сцена самоубийства его героя из германовского фильма, нелепого самоубийства, в какой-то грязной ванной, среди гор белья, когда сильный человек каким-то дурацким, неловким движением ребенка засовывает себе в рот дуло пистолета…

Трагическая роль. Трагическим мог быть и Андрей Миронов. Но мы помним его лучезарным, со светящейся улыбкой, с бесенятами в глазах.

Близкие артиста в один голос твердили в интервью, что он не жалел себя, не умел останавливаться, не реагировал ни на просьбы, ни на угрозы, ни на ласковое «уймись, пожалуйста!». Всегда отвечал: «Если я уймусь, то умру…»

И сердце его остановилось на гастролях, за кулисами, он ушел, не доиграв спектакль «Безумный день или Женитьба Фигаро». Как и положено настоящему артисту. На вдохе.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *