Среди сопок

Среди сопок

Рисунок Владислава Цапа

(Продолжение. Начало в № 4)

Cреди сопок

– Ух ты… – не то от удивления увиденным, не то от неожиданно подступившей слабости шепотом произносит Мойшка и снова,  бессильно опустившись на свою постель, долго лежит с закрытыми глазами. Только лицо его выглядит теперь иначе, чем раньше. Может быть, он вспоминает в эти минуты   что-то приятное или, навеянный легкой дремой, ему привиделся какой-то светлый сон. И вряд ли можно счесть странным то, что все это по-своему отражается на лице Абы. Может быть, давным-давно он с точно такой же теплотой смотрел на Мойшку, сидя у его колыбельки. Нет, он, старший брат теперь уже заметно повзрослевшего паренька, навряд ли считает себя сентиментальным, но сейчас, глядя на щеки и нос братишки, усеянные точками веснушек, на пухлые губы, в уголках которых таится плутоватая и такая родная и милая мальчишечья улыбка, Аба не сдерживается и, наклонившись к Мойшке, целует его, тут же смутившись невольного порыва собственной нежности. Очнувшись от прикосновения, Мойшка открыл глаза и с вопросом к брату:

– А что это за мясо, которое вы мне давали?

– Это было мясо фазана.

– Фазан… – повторил Мойшка незнакомое слово. – Это дикое животное такое?

– Да нет, это птица.

– О, это, наверное, же Луки ее подстрелил. Да? Твоя работа, Луки? Вку-усно!..

Луки – ни слова в ответ, только в его узких глазах промелькнула мимолетная искорка – знак благодарности.  Потом, опустившись на колени перед Мойшкой, Луки протягивает руку в направлении «новостройки»:

– О, Мошкэ, смотри. Моя юрта делай… Ай, хорош юрта!

Не без усилий немного приподнявшись на локтях,  Мойшка поворачивает голову и видит неподалеку от их каменной стоянки конусообразный шалаш.

– Ой, Аба! – восхищенно выкрикивает Мойшка. – Мы теперь там жить будем?!

Аба задумывается и, недовольно хмурясь, отвечает:

– Да нет, братишка, жить там нам с тобой, я думаю, не придется, – и переведя взгляд на густо «дымящие» паром унты Луки, которые тот сушит, подвинувшись чуть ли не вплотную к костру, продолжил: – Юрта твоя, Луки, нас с тобой пока что подождет… Да… А вот этого парня мы обязательно должны в нее перетащить… Здесь ему уж точно не место. Ну чего это ты на меня так смотришь? – со строгой улыбкой на устах адресует он вопрос брату. – Ты, верно, уже понял, что здесь нам, мой герой, уже не до шуток. Вылечиться ты должен или нет?

Мойшка молчит и, насупившись, сосредоточенно наблюдает, как подброшенная в костер сухая ветка сперва ярко вспыхивает, гаснет, а затем рассыпается на мелкие угольки. Потом негромко, неожиданно низким хрипловатым баском выговаривает:

– Ха, они меня на ручках понесут! Как вам это нравится? И ты, Луки, меня понесешь, да?

Луки не отвечает и, отвернувшись, пристально рассматривает что-то на склоне соседней сопочки. Судя по выражению лица Мойшки, он сейчас готов расплакаться как ребенок: болезнь еще-таки никого не делала крепче и сильней…

– Аба… – голос Мойшки уже натурально дрожит от слез. – Ну что ты возишься со мной прямо как с маленьким!.. Ты делай, пожалуйста, то, для чего мы сюда пришли,  и не обращай на меня внимания… Я ведь – ты сам видишь – выздоравливаю.

Абу эти слова прямо за живое задели:

– Да, ты уже не ребенок, Мойше… И знаешь, что…

– Ну вот разве что вы меня свяжете, чтобы нести! Разве что силой меня возьмете! Не дам я вам себя тащить! – срывающимся голосом выкрикнул Мойшка и, отвернувшись, натянул на голову полушубок.

Луки тем временем тихонько отодвигается от костра и, придав своему лицу выражение неподдельного испуга, неслышными шагами удалился в сторону юрты. Обойдя вокруг нее несколько раз, он останавливается, погруженный в какие-то свои мысли, затем – явно для вида – начинает поспешно что-то там перекладывать и поправлять, судя по всему, перейдя уже к окончательной отделке наружной части жилища. Аба поднимается и тоже направляется к юрте. Луки, прямо-таки с головой ушедший в работу, «начальника» даже взглядом не удостоил: сейчас ему ну прямо как назло никак не удается выбрать из кучи березовой коры подходящий кусок.

– Луки! – пытаясь привлечь к себе внимание проводника, окликает его Аба. Но ороч почему-то его не слышит. И не только не слышит – его как будто вообще здесь нет. По крайней мере, лицо проводника никак не попадает в поле зрения Абы. Вот он делает несколько шагов по направлению к Луки, озабоченно разглядывающему что-то под ногами, как тот неожиданно оказывается уже по другую сторону юрты и долго там что-то не то прилаживает, не то переделывает. Нет, Луки сейчас становится просто каким-то неуловимым. Абе не приходится долго гадать о причине столь необычного  поведения проводника: тот в сложившейся ситуации бесспорно на стороне его упрямого младшего брата. Аба улыбнулся: ну надо ж так… Подняв с земли кусок бересты, он прикладывает его к покатой стенке почти уже готовой к заселению орочонской хижины. «Сегодня можно заночевать уже и в юрте, – размышляет он. – Но парня трогать, пожалуй, не стоит. Да сейчас уже и поздновато. Пока туда-сюда, уже и темнеть начнет. Оно бы и в юрте переночевать можно – все лучше, чем в тех камнях. Ладно, оставим новоселье на завтра… Ну и упрямый же хлопец Мойшка… Хотя кто из нас не без греха?.. А Луки-то как на меня рассердился, а?.. Любопытный парень… Он вроде и  здесь оставаться не хочет, и отсюда уходить, кажется, не собирается…»

Подумав о проводнике, Аба невольно заулыбался, едва не рассмеялся даже, во всех подробностях представив себе, как на станции Биробиджан Луки отчаянно сопротивлялся, не желая садится в вагон. Он сердито кричал что-то на своем языке, размахивал руками и все показывал на дальние сопки, к которым он знает другую, правильную, дорогу, и куда ему надо вести двух русских…

Сколько пришлось им помучиться, чтобы уговорить орочона ехать на поезде! И даже уже войдя в вагон, Луки обеими руками вцепился в железную скобу и никак не желал покидать тамбур. А когда паровоз дал гудок и состав тронулся, Луки был прямо-таки смертельно испуган: дрожа всем телом, он истошно закричал и рванулся к окну. Между тем,  поезд уже набрал ход, бедняга забился тут же, в тамбуре, в угол и почти с ужасом смотрел в окно, за которым как живые  стремительно закружились деревья, засыпанные снегом поляны и куда-то вдруг поплыли всегда неподвижные сопки…

И только много позже, когда поезд миновал уже несколько станций, Луки в сопровождении двух своих «проводников», осмелившись, вышел на перрон и входил в вагон уже без особой опаски. От того страха, который житель  дальнего таежного селения Яхса испытал поначалу, к концу поездки у него, как кажется, не осталось и следа. Правда, большую часть времени необычный пассажир простоял в холодном тамбуре. Плотно прислонившись плечом к  стенке, он не отводил глаз от окна, время от времени отвлекаясь от наблюдения за движением земли, чтобы набить табаком свою деревянную трубку, и уже как будто перестал удивляться тому, что каждого из окружающих его людей он видит в своей жизни впервые…

Юрта стоит на отлогом оголенном склоне известняковой сопки. Перед входом в нее трепещет огонек костра. Дым поднимается и над верхушкой юрты: внутри нее тоже горит огонь. Окрестное пространство уже погрузилось в ночную тьму, и хорошо видно, как время от времени в дыму над юртой начинают кружиться россыпи искр. Поднявшийся к ночи ветер  относит их в сторону, и они, не успев долететь до земли, гаснут во тьме…

Непогода расходилась не на шутку. Долина буквально тонет в протяжном шуме тайги, а в юрте порывы ветра отдаются глухими ударами. Но в традиционном жилище таежных охотников тепло и сухо; уютно потрескивает в очаге костер, ярко-оранжевые язычки огня причудливо сплетают воедино сухие обломки дерева. Вся юрта залита красноватым светом, а  на ее стенках подрагивают причудливые тени свисающих из нее частей хвойных лапок. Воздух в юрте пропитан запахом  смолы и чуть отдает дымком.

Перевод с идиша Валерий Фоменко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

десять + одиннадцать =