Старая Тэбэкэрия

 

(Продолжение. Начало в № 23)

Старая Тэбэкэрия

 

Один из кишинёвских домов в 1950-е гг. http://oldchisinau.com/

ШТРАНД БИВОЛ

Валерию Гаже, Москва, 1966

 

Зарницы в окнах мирозданья…

 

Глухая полночь городка

июньским светом Пиросмани

пронизана и коротка.

 

Миры летят как с молотка

над садом, где переблистали,

где мы росли и вырастали

под звёздной струйкой молока.

 

Как шумно от небесных стойбищ!

 

А ты, мой тихий, что ты стоишь,

мой двор, заброшенный впотьмах?

 

Наш путь оплачет Иеремия.

 

Сараи. Звёзды. Панспермия

и Пан, ломящийся в кустах.

 

* * *

 

Никто мне не сказал, что этот край

лачуг, куриных краж, свар у колодца –

утраченною грёзой назовётся

и будет сниться мне, как снится рай.

 

Никто не намекнул, а между тем

там были старожилы, автохтоны,

что выросли и взяли сверстниц в жёны,

и не могли не знать, что там – Эдем.

 

Или у них от голода в те дни

опухли и оглохли уши, или

глаза от недосыпу так заплыли,

что снов своих не видели они?

 

Никто… И никого уже теперь

не упрекнуть и не спросить: «А помнишь?..»

Подрезанным, сияющим снопом лишь

стоят лучи, закрыв тот мир, как дверь…

 

 

Переход через реку Бык, 1947

 

Став на длинные ходули,

нависая надо мной,

хохотали хохотуньи,

пробираясь по одной.

 

То ли неуч был я, то ли

в тайну чар уже проник,

то ль дитя ещё Антоний,

то ль седой уже старик?

 

Что-то сладостно и грустно

над собою я искал –

надо мной речное русло

бабий гурт пересекал.

 

Панталонами, вандалки,

не шуршали за версту,

хохотали молдаванки

на ходулях, на ходу…

 

Долго грезились в смущенье

розы, вальсы и альков…

И узнав, что я мужчина,

я побрёл удить мальков…

 

* * *

 

Самокат на Гуцулёвке,

на Мунчештской самокат,

самокат как птица лёгкий…

 

Это делается так:

спозаранку или раньше

вылезаешь из окна,

достаешь трофей вчерашний –

три доски добытых на…

 

И покуда на востоке

солнце красит край небес,

в нежно-трепетном восторге

первый делаешь надрез.

 

Белым светом, тихим паром

поднимается туман,

по дорожке дядя Арл

босиком бежит в бурьян.

 

Прошмыгнув, в кутке на кухне

гвоздь найди – и в добрый час

с русской песней «Э-эй ухнем!»

загоняй подшипник в паз.

 

И уже неторопливо

крутанув, проверь – как влез.

И уже на штранде Бивол

запевает Марк Бернес

песню франтов боевую

и тэбэкэрийских львиц

про дорожку фронтовую,

про отдельных штатских лиц.

 

Песней раннею разбужен,

растревожен отчий дом,

вот и завтрак (бывший ужин) –

мамалыга с молоком.

 

Отдохнёшь, посмотришь, нет ли

в небе признаков дождя,

а потом готовь и петли

из погнутого  гвоздя.

 

Прицепляй к рулю машину,

прицепляй сигнал к локтю,

пробным рейсом – к магазину,

тормознув – проверь лаптю.

 

Солнце жарит над макушкой,

день пылает и течёт,

музыкальною игрушкой

синий штранд к себе влечёт.

 

Там асфальт перед фасадом,

там – за кругом новый круг

можно передом и задом,

и не глядя, и без рук!

 

Ах, пегас на двух колёсах,

деревянный бичиклет,

грёза дней многоголосых,

незабвенных знойных лет.

 

Мотоцикл и дирижабль,

самолёт и товарняк,

легковушку и  корабль –

всё я видел, всё – пустяк.

 

От ларька до пескомойки

на вокзале за углом

на ракете и на тройке

я летал в сорок восьмом!

 

Вдаль несли меня колёса

на закате, поутру…

 

И ещё сегодня слёзы

не просохли на ветру…

 

* * *

 

Верхом на голубой овце,

обувку бросив на крыльце –

я уходил за горизонт грустно,

простясь как юный Робинзон

Крузо.

Был лёгок взлёт небесных форм,

был сладок мёд – подножный корм.

Нас было в мире три лица:

мальчик,

голубоглазая овца,

мячик.

Мы, оглашая лес и дол,

втроём играли в волейбол:

овца – копытцами стуча,

следом

я посылал за ней мяча

с левой…

Потом сгущались тишь и лень,

кончался ясный божий день.

Я отдыхал, найдя в стогу

кресло,

катился мячик на боку

красном,

овца спускалась вниз к Быку,

к руслу

сквозь щебетанье и куку-

рузу…

 


(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *