Старая Тэбэкэрия

Старая Тэбэкэрия

m.ru.sputnik.md

Да, именно на этой кишинёвской окраине и на этой, с позволения сказать, улице, и в халупе под именно этим номером я рос и записывал свои первые вирши, из которых что-то, ещё при Сталине и неким казусным образом, было напечатано в «Юном ленинце»: соавтором стишка почему-то оказался друг мой Валерка Гажа, что, по правде сказать, мне тайно делало честь: сочинял он куда красивей меня, до сих пор не забылась очаровательная (о Северянине мы тогда и не слышали) строчка из стихотворения этого ныне известного кинорежиссера Валериу Гажиу о недавнем тогда пуске (в октябре 1949 г.) нового вида городского транспорта:

«Троллейбус комфортабельный идёт»

(Окончание. Начало в № 23)

Старая Тэбэкэрия

* * *

Я не едывал банана

до совсем недавних дней…

 

Но кормила баба Анна

белым хлебом лошадей.

 

Не волшебница, не фея

подносила чудный дар –

а кулачка с-под Орхея,

из оргеевских бояр.

 

И когда она за хлевом

тюрю стряпала свинье,

подсыпая сахар с хлебом, –

доставался шмат и мне.

 

Яблоко, качан капустный

вымогал я у коня,

было классовое чувство

притуплёно у меня.

 

Обнимал овцу и лошадь,

чёрных коз и рыжих такс –

я любил их всех, быть может,

их любил и Карл Маркс?

 

Впрочем, тускло и банально

всё, чем вновь я умилён –

конь ли серый, баба Анна,

детство жалкое моё…

 

* * *

 

О, жители Тэбэкэрии!

Болгары, турки и евреи,

и три цыганские семьи,

и две соседки-молдаванки,

что сходу после перебранки

садились петь на край скамьи.

 

Был майский праздник. Два штандарта

с дощатого фасада штранда

летели, рея в небесах.

 

И словно грузчики, посменно,

гребли и прыгали спортсмены

в небесно-голубых трусах.

 

С утра гремела булгэряска,

молдовеняска – злая пляска,

татарский сумрачный мотив.

 

Был автор этого коллажа

сам Дорфман, сам директор пляжа,

член общества «Локомотив».

 

Мне говорили: «Я свидетель,

что Дорфман – бывший совладетель

бассейна, где гуляла знать…»

 

Другой же клялся, злопыхатель:

– Он был у Бивола спасатель,

всего лишь навсего спасатель,

спасал, кого имел спасать….

 

Но кто б он ни был  д о  – он честно

держал директорское место,

да будут сны о нём светлы!

 

Занявшись музыкой на водах,

он стал героем всех народов

тэбэкэрийской махалы.

 

* * *

Я понял, как легко ранимы

сердца людей и города,

я помню страшные руины,

сквозящие как невода.

 

К ним прилеплялись как-то жалко

балкончики стрижиных гнёзд,

свисала сломанная балка

среди вечерних тихих звёзд.

 

Когда с отцом мы наезжали,

ведя тележку, по дрова –

на весь проспект одни лежали

два молодых красивых льва.

 

Они сегодня постарели –

грустна бездетная семья –

ещё дивясь, что не сгорели,

когда горела вся земля.

 

В огнях вечернего гулянья,

у всех, как пьяный, на виду,

я подойду – сдержав рыданья,

рукой по гривам проведу.

 

По длинным спинам их, и ниже,

и снова – к мордам от хвоста,

и вдруг в глазах их сон увижу:

тележка, мальчик и звезда.

 

 

* * *

 

Давай с тобою, старый друг, встретимся –

я самолётом прилечу, ты – перейдя улицу –

на пустыре, где среди трав выцветших

повисла сцена, занавес воздуха.

 

Поднимем стены над собой, карниз вытертый,

второй этаж и книзу длинную лестницу,

где ты, сурдинку обронив, стоишь растерянно,

а нам пора уже с тобой в зал, к зрителям.

 

Я вижу ясно лица их. Колобов.

Два Бейлиных. О боже мой, Надя Мельникова.

Исак Самойлович. Физручка. Марцельевна…

 

Ну что же, будь что будет, всё, мы объявлены.

 

Ты – скрипку, я аккордеон-четвертушечку

возьму, а зал готовит пульки с резинками,

мы с пляски «Коасэ» начинаем,

мы доигрываем,

потом я ухожу, а ты ещё солируешь.

 

Дай поглядеть со стороны, ненаглядный мой,

на взлёт руки, на фигурку со скрипкою,

твой смутный шрамик надо лбом этим грезящим

так шёл тебе, когда играл ты «Менуэт» Бетховена.

 

Бурьян и небо. Облака белые

летят, цепляясь за холмы дальние,

жизнь начинается ещё, звучит музыка…

 

* * *

– Мадам, а пили пиво ли

вы там, на Штранде Биволе?

 

Где к речке Бык ведёт шоссей-

ная дорога,

и лодка спущена в бассейн

a la пирога,

и Шурка Криштул, поскучав,

ныряет с вышки,

и пляшут румбу по ночам,

как будто в книжке.

 

–  Мадам, не за горами ли

так чудно загорали вы?

– Ах, что вы, там, где та шоссей-

ная дорога,

мы в воскресенье на бассейн

идём немного

и там лежим и загораем

рядомс тентом,

и пьём стакан воды буркутной

с комплиментом.

 

– Мадам, как остроумны вы,

так спляшем, значит, румбу мы…

 

Туда, туда, где та шоссейная дорога,

иду я двадцать лет спустя, шальной немного,

как будто спал, как будто встал

не с той ноги я,

как будто детства  первый шквал

и ностальгия…

 

***

Тимошкин дрался лучше всех,

у Женьки Цопа были голуби,

Ефрем – курил, а Слава Колобов

имел у девочек успех.

 

Презрев «БГТО» режим,

я ночи на крыльце просиживал,

грустя под звёздами, обиженно,

и думу думал… И решил.

 

С утра оставив отчий дом,

добрёл я в сумерки вечерние

туда, где под Вистерниченами

раскинулся аэродром.

 

В каменоломню, точно в ад,

спускались козы черногривые,

а на поле – четырёхкрылые

стояли самолеты в ряд.

 

И я пополз. И между крыл

в кабину влез. Сиденье хрустнуло.

И взял штурвал. И бег почувствовал.

И над обрывом воспарил.

 

Я выбрал курс на Кишинёв.

Я шёл на бреющем, над крышами,

и город весь, в испуге выбежав,

стоял в кальсонах, в перьях снов.

 

Я сделал мёртвую петлю –

и вся Тэбэкэрия ахнула,

и поняла Лариса Плахова,

как сильно я её люблю.

 

Кричал Тимошкин что-то мне.

С полей взлетали истребители.

Бежала мать… И только видели,

как взял я страшный курс к Луне.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *