Свидание с передовой

Свидание с передовой

Владислава Цапа

Светлой памяти моего отца Ивана Васильевича Чернявского посвящаю

Вечером 28 августа 1941 года мой взвод саперов впервые выдвигался к передовой неровным строем.

Немцы обстреляли нас с шестиствольного миномета еще тогда, когда мы только вышли из леса на открытую поляну, не дойдя до Днепра километра два. Раскаленные мины с визгом пролетали над нашими головами и с треском разъяренной молнии рвались по всем сторонам, обсыпая нас картофельной ботвой и комьями земли.

м-моСлучайно упав в готовую яму, я пролежал без движения несколько минут, но они показались мне целой вечностью. Старшина Двизов, мой земляк и друг, лежал рядом в соседнем окопчике, осторожно наблюдая за полетом мин. Противник перенес огонь вправо, и Двизов по звуку летевших мин определил, что опасность временно миновала. Как из подземелья я услышал его отдаленный голос: «Иван Васильевич, ты жив?» — «Жив и невредим, только сильно в ушах звенит», — стряхивая с пилотки землю, проговорил я и приподнял из окопчика голову. Несколько бойцов уже перебегали к разрушенному сараю, видневшемуся впереди черным бугром. Влево от сарая стоял чудом уцелевший плетень, который удачно маскировал окопчик, расположенный ближе от плетня в тыл. 

Используя выгодную обстановку, я мгновенно очутился в окопчике. На этом месте всего несколько дней назад стояло большое русское село, от которого остался один только полуразрушенный сарай и вдали виднелась груда белого кирпича от разрушенной церкви. Рассматривая впереди лежащую местность, я увидел реку Днепр, берег который был загроможден сотнями разбитых машин, танков, орудий всяких калибров и прочей военной техникой.

В нашу задачу входило перейти Соловьеву переправу и влиться в 666-й полк, или «три шестерки», как называли воины свою боевую часть.

Итак, я сидел в окопчике под плетнем и поглядывал молча на своих бойцов. Яков Ноздрин, лицо которого было покрыто слоем пыли, пропитанной потом, сладко затягивался табачным дымом и тяжело дышал. В выражении его лица и глаз я увидел решимость. Ему было больше сорока лет.

Другой боец, Балашов Николай, сидевший рядом с Ноздриным, тоже угрюмо молчал, пилотка на его голове была свернута звездочкой в сторону так, что выше лба у него виднелась большая лысина в каплях грязного пота. Опершись локтем руки на скатку шинели, он смотрел на свои яловые сапоги, очевидно, что-то хотел сказать, но не находил слов. Общее молчание нарушил старшина Двизов, уже бывалый солдат, участник финской кампании, чувствовавший себя в этой обстановке как дома.

— О чем задумался, старина? — обратившись к Балашову, спросил Двизов. И добавил: «Не тужи! В жизни раз помирать, помнишь русскую пословицу, что двум смертям не бывать, а одной не миновать?»

— Всем там быть, только дело во времени, — неохотно проговорил Балашов и машинально поправил на голове пилотку.

Балашова я тоже знал еще задолго до войны как честного трудолюбивого колхозника, который, оставив дома жену и детей, ушел защищать Родину. Ему хотелось жить, хотелось вырастить детей, пустить их в люди, но война помешала всему этому. Вот почему его угрюмость для меня была более чем понятна.

Из отдаленного леса била наша тяжелая артиллерия. Снаряды с шумом пролетали над нашими головами и разрывались где-то вдали в расположении противника.

Получив приказ двигаться вперед, я дал команду бегом по одному передвигаться к Соловьевой переправе. Скоро мы вышли в глубокий, заросший кустарником овраг, где нас с нетерпением ожидало командование полка. Начальник штаба полка дал приказание лейтенанту Черепанову построить роту. Он, как бы невзначай, спросил: «Лейтенант, какой области люди?» — «Орловцы, товарищ майор», — отчеканил лейтенант Черепанов. «А, орловцы, значит, народ боевой. А почему без оружия, немедленно вооружить людей!» — «Слушаюсь, товарищ майор, но где взять оружие?» — желая уточнить приказание, спросил Черепанов. «Там, на поле боя, — указывая рукой на передовую, ответил майор. — У немцев отнять, вот где, но чтобы люди через тридцать минут были вооружены». — «Слушаюсь, товарищ майор, вооружить людей!»- повторил приказ Черепанов. 

Бойцы, ползая в темноте среди трупов немецких солдат, собирали оружие. Все 84 человека нового пополнения влились в саперную роту, компенсировав недельную потерю ее личного состава. Я принял первый взвод, состоящий исключительно из кромчан. Родом я не из Кром, но своих бойцов знал по имени и отчеству. 

А москвич Матвеев был назначен командиром второго взвода. Старшиной роты, по моей рекомендации, назначили моего земляка и друга Двизова.

Хотя по возрасту я был на 10 лет старше Двизова, но какие-то близкие чувства сроднили меня с этим человеком. Всегда веселый и жизнерадостный, он сразу стал любимцем всех саперов.

Грохот орудий, разрывы мин и удушающий запах разложившихся человеческих трупов действовали по-разному на каждого из нас. Ползая на четвереньках в темноте в поиске винтовок, я в этот момент больше всего тосковал о детях. Мне так хотелось еще хоть раз посмотреть издалека на своих маленьких крошек, передо мной ярко вырисовывалась картина прощания с детьми.

Вот уже полная машина с мобилизованными готова к отправке, наступил последний прощальный миг. Машина рванулась вперед. Плач женщин и детей сливался с шумом мотора, убийственно действовав на настроение. Из двора райвоенкомата машина вышла на шоссе Москва — Харьков. Оглянувшись назад, я увидел бегущего за машиной своего маленького сынишку Ваню, который махал ручонками, что-то кричал, пока, споткнувшись о камень, не шлепнулся на дорогу.

Машина свернула в сторону — и я потерял из виду все родное и близкое человеческому сердцу — семью.

Четверых детей и жену, 29-летнюю смуглянку-белоруску Марию Константиновну, в которую невозможно было не влюбиться с первого взгляда, я оставил, уезжая на фронт. А в 1930 году я увел ее от зажиточного жениха, которого подыскал для дочери ее не менее обеспеченный родитель Константин Панасович. Правда, жители села Староселье, что на Россонщине, звали его проще — дядька Костюк. У Костюка — жена и три дочери, хозяйство большое и полная нехватка мужских рук, вот и подыскал он для дочери выгодную партию, чтобы удачно выдать ее замуж и хозяйство свое приумножить. Мы же с Марией уже давно неровно дышали друг к другу, а дядька Костюк слышать и видеть меня не хотел. Моя профессия — дорожный мастер — ассоциировалась у него с «ветром в поле» и с «голью перекатной». Это меня удручало, но не настолько, чтобы отказаться от любимой. В следующую командировку, уже без благословения ее родителей, мы уехали в другой населенный пункт строить мост, а между нами уже «мосты» были налажены настолько, что в деревне Заборье в 1931 году у нас родился первенец Ванюша, потом появился Костя. Кочевая жизнь дорожного мастера в 36-м году привела нашу семью на Орловщину, здесь на свет появились Вова, а затем Нина — долгожданная малютка, которую мы жалели больше всех на свете. А ведь это она развеселила суровых дядей, уходящих на фронт, и провожающих. Перед командой «по машинам» я принял дочку на руки, стараясь запечатлеть это мгновение в своей памяти, прижал этот живой комочек к груди, но комочек оказался слишком уж теплым и влажным, стал растекаться по рубахе и животу. А вот тут к месту или не к месту Двизов закричал: «Ну и везет же людям!» Десятки пар глаз повернулись к нему. «Не мне, а Ивану Васильевичу везет, примета хорошая, — кричал мой друг. — Значит, вернется с фронта живым, если ангелочек наделил его охранной грамотой». Этот житейский случай разрядил обстановку, глаза у людей потеплели и лица повеселели. А я стоял влажный и смущенный от избытка внимания к моей персоне. Как это было давно, и не верится даже, явь это или сон…

…Первая наша фронтовая ночь подходила к концу, стало рассветать. Белый пар над Днепром, напоминающий дымовую завесу, далеко протянулся по всему фронту. Возвратившись в свое подразделение, я не стал отдыхать, хотя имел на это полное основание. Командир взвода Матвеев с группой бойцов в тридцать человек занял оборону вокруг штаба полка, а остальных саперов отправил на обустройство нового командного пункта. Для обшивки стен и потолка землянки использовали борта разбитых машин, которые были перенесены к месту работ еще до рассвета. Получилась небольшая задержка в земельных работах. Уже полностью вырытая траншея на крутом откосе оврага вдруг обвалилась, засыпав при этом двух саперов — Балашова и Мягченкова.

Освободив людей из-под земли, мы вновь принялись за восстановление разрушенной землянки. Работа уже подходила к концу. Оставалось только замаскировать сверху желтый песок зелеными ветками, как заработала наша тяжелая артиллерия. Сотни снарядов пронеслись над оврагом, разрываясь совсем близко, подавляя огневые точки врага одну за другой.

Совсем низко над нами пролетели два немецких бомбардировщика, сверкая отвратительными фашистскими черными крестами. Раздались оглушительные взрывы фугасок над Соловьевой переправой. На Днепре часто-часто стали подниматься столбы воды, но переправа осталась нетронутой. Сброшенные бомбы упали в стороне от моста.

А «юнкерсы» совершали очередной заход, невзирая на интенсивный огонь наших зениток.

— Куда подевались наши соколы? — с упреком и нескрываемой обидой изрек Балашов в адрес нашей авиации.

Десятки клубков-разрывов наших зениток напрочь обложили вражеские машины. Опять безрезультатно. Самолеты нагло неслись к намеченной цели. Вдруг Двизов закричал что было сил, тыкая пальцем в небесную синь:

— Наши, наши летят!

И действительно, там, наверху, разыгралось для нас радостное зрелище. Два краснозвездных «ястребка» с невероятной скоростью неслись вслед фашистским хищникам. Затрещали пулеметы, тревожно взвыли моторы «ястребков», «юнкерсы» разлетелись в противоположные друг другу стороны.

— Ага, испугались, гады, мать вашу!.. — кричал неугомонный старшина.

Артиллерийская подготовка прекратилась. Мы услышали громовое русское «УРА!» Это 666-й полк, пугая врагов своей сатанинской нумерацией на развернутом знамени части, с поистине дьявольской яростью двинулся в атаку…

Леонид ЧЕРНЯВСКИЙ, с Бабстово

Автор публикуемого очерка Леонид Чернявский живет сейчас в селе Бабстово. А родина его — Орловщина, где он родился в послевоенном 1946 году.
— Своего отца, участника войны Ивана Васильевича Чернявского, я почти не помню — он ушел из жизни в 1948 году. Сказались многочисленные ранения, контузии — ведь воевал отец в саперном взводе, а сапер, как известно, ошибается только раз. Но отцу повезло остаться в живых, хотя на передовую он ушел с самых первых дней войны, в июне 1941-го, — рассказывает Леонид Чернявский. — Вот только слишком мало прожил он после победы — всего три года. Но в семейном архиве остался дневник воспоминаний отца о войне, который он писал, когда лечился в госпиталях. Однажды я стал их перечитывать — и увидел войну совсем по-другому, глазами ее очевидца — своего отца, он как будто говорил со мною. Спустя годы решил облечь его дневник в литературную форму и опубликовать, чтобы и мой сын Владимир, и внук Кирилл, и другие потомки Ивана Чернявского знали, кем был и что пережил их дед и прадед.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *