Сюда он больше не вернется

Сюда он больше не вернется

автора и из архива Юрия Наволочкина

Для жителей поселка Николаевка Николай Наволочкин был не просто известным дальневосточным писателем, а именитым земляком. Здесь, на малой родине, родилось большинство сюжетов его книг

Для жителей поселка Николаевка Николай Наволочкин был не просто известным дальневосточным писателем, а именитым земляком. Здесь, на малой родине, родилось большинство сюжетов его книг

отемневшая от времени беседка, увитая плющом. Самодельный стол, покрытый клеенкой. Старенькая скамья у стола, которую сработал еще дед писателя — тоже Николай Наволочкин. И стол, и скамья засыпаны увядшими листьями. После прошедшего накануне дождя они падают с ближних деревьев как крупные слезинки — кап, кап, кап…

Здесь было его любимое место уединения. Здесь он писал и свой самый серьезный  исторический роман «Амурские версты», и самую веселую свою книгу — «После дождичка… в среду», которую посвятил землякам. Между этими книгами — больше полувека жизни. Еще старше дом на улице Советской, построенный отцом. 70Писатель оставил в доме и во дворе ту обстановку, что была при родителях, пресекая все разговоры о капитальном ремонте родового гнезда.

— Он всегда был очень скромным, жил, как все, не хотел выделяться, — рассказывает младший брат писателя. Юрий Дмитриевич живет в соседнем доме. Между их дворами — никаких заборов, только деревья и цветы. Скамеечка у калитки — одна на два дома, где братья сидели теплыми вечерами — им было о чем поговорить и было что вспомнить. И внешне они удивительно похожи, только Юрий чуть ниже ростом, и в характере, привычках у них много общего. 

С Юрием Наволочкиным мы общаемся в летней кухоньке — приехавшая из Хабаровска дочка покрасила в доме полы.

— С Николаем, можно сказать, мы погодки — он с 23-го года был, а я в 24-м родился. Только он — в январе, а я — в декабре, вот и получилась почти в два года разница. Но я этого не чувствовал — брат никогда не подчеркивал передо мною свое старшинство, — рассказывает Юрий Дмитриевич. — Нас в семье четверо братьев было, но двое младших — Олег и Лев, — ушли на тот свет раньше нас. А мы с Колей, видно, в деда Николая пошли — он до 110 лет дожил!

Дед у нас, надо сказать, жизнь прожил интересную, непростую. Сам он родом из Украины и фамилия у него была украинская — Наволичко. Когда его в рекруты забрали, шла русско-турецкая война. Воевал дед храбро, но один из офицеров постоянно издевался над солдатами, бил их. Попал как-то под его горячую руку и дед. Дело было в Одессе, жили солдаты на корабле, который стоял в порту. Дед драил палубу и офицеру показалось, что тот не отдал ему честь. Он замахнулся, чтобы его ударить, а дед наш роста был почти двухметрового. Схватил он за руку офицера, оттолкнул его, да не рассчитал силушку свою — упал офицер за борт. Десять лет сахалинской каторги получил за это дед, а когда оттрубил этот срок, ему выдали паспорт с фамилией Наволочкин. Он пытался возмущаться, но ему сказали: «Хочешь здесь остаться снова? Если нет, то беги отсюда быстрей»! Дед устроился матросом на судне, потом поселился в Николаевске-на-Амуре, женился там.

— А в Николаевку из Николаевска каким ветром его занесло? 

— Да не было тогда еще Николаевки — несколько домишек стояло на берегу залива. Дед прослышал, что в этих местах много земли дают под хозяйство. Приехал сперва один — на разведку. Понравилось — места красивые, лес, речка рядом рыбная. Остался, семью привез.

— Это не в его ли честь поселок назвали? 

— И в его, и не в его. Как сам дед рассказывал, заехал к ним чиновник чуть не из самой Москвы. Мужикам до этого велено было на Круглом озере поселиться, рядом 71с почтовым трактом. Но вода на озере в одно лето так поднялась, что все вокруг затопила. И решили тогда мужики возле залива поселиться самовольно — 14 домов поставили. Чиновник их за это пригрозил чуть ли не под суд отдать, а они ушицы наварили, к ней хороший самогончик предложили. Размяк гость, придремал, а перед этим предложил мужикам название придумать своему хутору. Вспомнили они, что Волочаевку в честь первого жителя назвали, но фамилия первого николаевца не очень благозвучной была. И тогда решили: чьих имен больше, в честь того и будет хутор зваться. Николаев оказалось больше всех. Когда чиновник проснулся, ему объявили, что назвали они это место Николаевкой. Гость аж прослезился от умиления: «Какие же вы молодцы — государя-императора почитаете!» 

Дед Наволочкин оказался самым хозяйственным — земли взял много, чтобы было что сыновьям потом выделить. Одно место под парк оставил, ухаживал за деревьями. Было дело — пришли однажды со сплавной конторы с пилами — нам, мол, велено 84тут деревья валить. Так он с ружьем на них кинулся — хорошо, оно было не заряжено. В коллективизацию он добровольно отдал и парк, и много другой земли, а иначе бы раскулачили.

— Деда не стало, когда мы с Николаем на войне были, — продолжает Юрий Дмитриевич свой рассказ. — Помню, мне вырезку из газеты прислали, что в возрасте 110 лет умер старейший житель Хабаровского края Николай Лукьянович Наволочкин. 

 Отец наш, Дмитрий Николаевич, в деда ростом и силой пошел — кузнецом почти всю жизнь проработал. А как любил читать! И мама, Софья Илларионовна, очень начитанной была. Мы, можно сказать, среди книг выросли — ни у кого больше не было в поселке такой библиотеки, чтоб всю стену занимала.

оля в третьем классе стал стихи писать. Нравилась ему одна девочка, Валя Колыхаева, он ей красивое стихотворение посвятил. Она прочитала его и чуть не в лицо листок кинула: «Обманщик, а еще пионер!» Не поверила, что он его сочинил. 

После десятилетки Коля библиотекарем год поработал и поехал в Севастополь — поступать в мореходное училище. Но доехал только до города Свободного — началась война, пришлось назад вернуться. А дальше — фронт.

Прерву рассказ Юрия Наволочкина, чтобы привести строки из книги «Обратная связь», где писатель так рассказывает о себе:

«Старший сержант — самое высокое звание, которое я получил на фронте. Так назывались и мои стихи, опубликованные в дивизионной газете. Вместе с другими солдатами я прошагал от города Ельца, что в Липецкой области, через Курскую, Брянскую, через всю Белоруссию до станции Садовое в Польше. Как-то моя одногодка, поэтесса Юлия Друнина сказала, что из ушедших на войну наших ровесников лишь трое из ста вернулись домой. Я был одним из этих трех».

Телефон за стеною
У соседа в квартире
Звонит и звонит,
Будто мне после боя
Друг мой Ленька Просвиров
Зуммерит, зуммерит.
Мне хрипит: «Ты-то жив?»
«Жив», — шепчу я сквозь сон,
И замолк телефон.
Он замолк,
А война зуммерит, зуммерит.

Поэт мог бы подробно воссоздать бой, в котором погиб его друг, а он описывает всего лишь городскую квартиру и телефон за стенкой, который кажется ему, бывшему фронтовому радисту, зуммером. Зуммерит боль потери, зуммерит память.

В автографе к книге стихов, который Николай Наволочкин подписал автору этих строк, он подчеркнул, что «считает себя прозаиком, а в поэзии только старший сержант». Так скромно оценивал он свой поэтический талант. 

Стихи у него были хорошие, а проза — великолепной. Его роман «Амурские версты» я впервые прочла, готовясь в университете к экзамену по литературе Дальнего Востока. Прочла взахлеб, мечтая о том, чтобы именно этот билет попался мне на экзамене. Увы — не повезло.

Напомню, что в романе рассказывается об освоении Приамурья. Хорошо запомнился дневник декабриста Бестужева, который автор, как кружево, вплел в канву своего произведения. Вот небольшой отрывок из него: «На душе грусть, а природа улыбается, так она хороша. Против нашей баржи — забока с разнообразной растительностью. Повыше — гранитная скала, поросшая ольхою, осиной, березняком и черемухами. Сквозь яркую зелень просвечивает фон горы зелено-коричневого цвета, и в середине отвесной скалы пробита природою дверь со сводом в глубокую пещеру, справа — круглое отверстие, вероятно, в ту же пещеру. Чудо хорошо!»

Одного из своих героев он списал со своего деда — бывшего каторжанина и рекрута.

Но вернемся в летнюю кухоньку к Юрию Наволочкину. 

— Через год с небольшим после того, как Колю на фронт взяли, получил и я повестку. И вот ведь как судьба распорядилась: он мечтал стать моряком, а стал радистом. Зато мне пришлось служить на подводной лодке. 

После войны Коля в 1947 году поехал в Хабаровск, поступил в пединститут на исторический факультет. А я на лесозавод пошел работать, как и отец. Потом туда же и младшие братья пришли. Лесозавод — он потом ДОКом стал называться — был кормильцем поселка, на нем почти все николаевские мужики работали. Коля потом напишет о заводчанах в своих книгах, и не один раз.

ы с ним однолюбы. Он после смерти жены больше десяти лет жил один, потом дочка с семьей у него поселились. Я тоже давно один в своем доме живу, как супругу похоронил. Дети и внуки по выходным приезжают,  да на лето. Конечно, все мы хотели, чтоб Коля был похоронен в Николаевке — рядом с дедом, отцом, матерью, братьями. А если в Хабаровске, то рядом с женой. Но он ведь был не только известным писателем, а и Почетным гражданином Хабаровска. На  почетной аллее его и похоронили. 

Лилия Барбышева, автор книги об истории Николаевки, о роде Наволочкиных написала в ней самую большую главу.

— Я их деда Николая видела, когда была ребенком, но хорошо запомнила. Как-то изготовила куклу в образе старика и все, кто заходил, ахали: «Да это ж вылитый дед Наволочкин!» 

Детские книги Наволочкина — о коте Егоре и полуднице Акуле — я и детям, и внукам своим читала. Когда узнала, что презентация книги «Полудница Акуля» у нас в Николаевке будет, решила куклу сделать в образе героини. Она у меня такая большая получилась! Когда я вышла с этой куклой, Николай Дмитриевич просто опешил. А я ему говорю: «Это — Акуля Полудница, которая нашла, наконец, своего хозяина». 

Вспоминали его земляки и другие эпизоды из жизни писателя, встречи с ним на Николаевских  литературных чтениях. Николай Дмитриевич поощрял молодые таланты, поддерживал добрым советом, помогал в издании книг. И, наверное, не случайно по числу пишущих Николаевка и близко не сравнится с другими поселениями области. 

— У нас, наверное, сама аура поселка располагает к творчеству, — высказалась на этот счет поэтесса Любовь Кашкина.

Все, кто знал его и помнил, собрались в поселковой библиотеке, которая носит имя писателя. И вспоминали, вспоминали… Перебирали фотографии, перелистывали его книги, припоминали, с кого он писал героев своих былей-небылей «После дождичка… в среду». Ира Крыгина, шестиклассница 2-й школы — той самой, где учился Николай Наволочкин, напомнила одно из его фронтовых стихотворений.

Когда я приехала в Николаевку, в разгаре было бабье лето. И если бы не знать о том, что еще недавно многие улицы поселка девятым валом накрыла вода, картина была бы идиллической. Беду своих земляков писатель переживал с болью в душе.

Когда он последний раз приехал в Николаевку, то долго ходил по двору, по саду, гладил деревья — как будто прощался с ними, как будто знал, что сюда он больше не вернется.

Любимый край, отцовский край!
Я не забуду эти годы —
Веселый говор у костров,
Мальчишек дальние походы.

Эти строки Николай Наволочкин написал в военном 44-м на фронте, где каждую минуту его поджидала смерть. Но он вернется живым домой, в родной поселок.

И не спеша, 
 вспоминая и радуясь,
Улицей тихой я буду шагать.
Вот этот домик 
 со старой оградою,
Здесь, теплотой 
 позабытою радуя,
К сердцу прижмет 
 тосковавшая мать.

Нет давно матери, отца, двух братьев. Ушел от нас и он сам. Невозможно представить Николаевку без Николая Наволочкина. Невозможно смириться с тем, что сюда он больше не вернется.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *