Там, где в сопках построен завод

(Окончание. Начало в № 21)

Там, где в сопках построен завод

– Это вы только что взрывали гору? – подойдя ближе, начинаю разговор с бригадиром.

– Так точно, я, – слышу в ответ.

– А не боитесь? Ведь тут вокруг вся земля под ногами дрожала, а сопка…

– Так вот сопка эта пусть меня и боится, – окинув меня полуудивленным взглядом, с улыбкой отвечал бригадир. – А то, что вы наблюдали во время подрывов, то это, я так скажу, видимость одна. Главное, чтобы взрывчатка внутри камня как надо «поработала». Вот что нам прежде-то всего  рассчитать надо. А «фейерверки» эти поверху – дело десятое: мы и ими, и всем остальным сами «командуем». Чего тут можно бояться?

– Он же артиллерист, бригадир-то наш, – отозвался «вагонетчик», краснощекий русский парень, неподалеку от нас грузивший свою «тележку» пестрыми камнями. – Ему вон по самой Германии палить было не страшно, а тут какая-то сопка. Правда, Гершман?.

Лицо бригадира снова тронула  легкая улыбка: судя по всему, человеку доставляет удовольствие, когда ему вот так, походя, кто-нибудь напомнит о его недавнем  «артиллерийском» прошлом. Но о событиях фронтовых своих лет Гершман говорит скупо и неторопливо. В том же спокойном тоне, что и о своей нынешней «войне» с твердокаменной сопкой – так, как если бы он кому-то объяснял, например, порядок остекления оконных рам или рассказывал о посадке  картошки на огороде.

– Вы что же, каждый день вот так здесь взрываете? – продолжаю беседу с бригадиром.

– Да, каждый день, да и не один раз, а два или даже три. Ведь печи, в которых известку выжигают, неделями горят. Так что камнем их надо обеспечивать непрерывно. Вон видите, вагонетки уже загружают. Эй, поживей, ребятки! – окликнул рабочих Гершман, беря в руки тяжеловесную кувалдочку на длинной рукояти. Удар, еще удар молотом по каменной глыбе, и она прямо на глазах превращается в груду относительно мелких бесформенных, вполне «подъемных» кусков – таких, какими и загружаются печи для их   «переделки» в негашеную известь.

– Наверное, человеку надо иметь немало силы, чтобы вот так, с одного-двух ударов развалить такую глыбину. Так?

Гершман, не ответив на мой вопрос, показал мне глазами на толстенную метровой длины каменную плиту: а ну, полюбуйтесь, мол, вот на такое, и тут же, широко размахнувшись, с силой ударил по ней молотом. Из-под молота сыпанул целый рой искр, от удара железом на камне появилось едва заметное светлое пятнышко. Плита же осталась лежать так, как она и лежала.

– А теперь смотрите дальше, – перехватив молот, произнес Гершман. – Так, как я только что бил по этой каменюке, можно колотить по ней хоть до завтрашнего утра – все будет без толку. Чтобы вот так, вручную, мельчить известняк этот, быть каким-то там силачом и не надо – тут практика нужна, сноровка. Вот смотрите сюда.

С этими словами Гершман без видимого усилия ударил кувалдой по той же самой упрямой плите уже в другом месте, и она как по волшебству покрылась широкими трещинами, превратившись в добрый десяток мелких кусков.

– Эти камни, как те листья на дереве: все в прожилках, – опять заговорил Гершман. – И вот вы же видели? Ударил я туда, где совсем не видная жилка-трещинка притаилась, и все. И никакой такой силы и особой мудрости тут тебе не требуется. Так что работа  наша разве что свежему человеку с виду тяжелой кажется. Да и здоровью она ничуть не вредит, а даже напротив того. На наших мужиков вон хоть посмотрите.

– Вы уже давно на этом заводе?

– Двенадцать лет назад  я тут поселился. Только когда мы сюда заехали, тут и завода еще никакого не было. Наши евреи тогда выжигали известь в маленьких печках прямо в горе, под открытым небом. И печки те были чуть больше тех, что в пекарнях кладутся. Ну а сейчас-то, сами видите, целый механизированный завод у нас. Дальше и еще будем расширяться… А известняка в сопке, на которой мы сейчас с вами стоим, как говорят инженеры, еще лет на сто хватит. И вон та сопочка, что дальше за ней, тоже из известняка. Нам сюда только людей подавай – на всех работы, да еще и с избытком, хватит…

Тем часом под неумолчный перестук молотков горки измельченного камня продолжают расти, а рабочим-«откатчикам», загружающим свои вагонетки, стоять без дела не приходится. Одна за другой их тележки, похожие на большие металлические корыта,  уходят по рельсам в заводские цеха, где идет обжиг известняка.

Через широкий проход одного из цехов попадаю в помещение завода и я. Перед первой же  обжиговой печью вижу средних лет солидного телосложения женщину-еврейку, ловко орудующую в пылающей топке непомерно длинной кочергой. На голове «кочегарки» низко повязанный белый платок, рукава кофты закатаны выше локтя, лицо работницы серьезно и сосредоточенно: ни дать ни взять хозяйка большого семейства занята выпечкой халы.

– Как вы здесь живете-можете? – задаю вопрос работнице после приветствия и короткого с ней знакомства.

– Да как и всем здесь, наверное же, – отвечает женщина, несколько удивленная звучанием родной речи. – Но жаловаться вроде как и не на что. Работа есть, а остальное, как говорят, прилагается. Правда, работа у меня такая, что… Да вы сами ж видите. А что поделаешь, если людей не хватает? До войны по-другому было. А кто потом с фронта пусть хоть и живой вернулся, так, смотришь, то без руки, а кто и без ног. Конечно, нам, женщинам вон там, на горе, и делать нечего – вы ж видели, что там за работа. Да и здесь, в цеху, тоже не дело женщине у такой вот печки стоять. Только план-то все равно кто-то должен выполнять.

– А как у вас дома, в семье?

– Да как?.. Вдовой я в войну осталась. А у меня дети. Трое. Бывает, соседку прошу за домом присмотреть. Та тоже на мужа похоронку получила…  Да вот она, тут же недалеко работает, на транспортере. Опять же не женское это занятие… Да ведь жить как-то надо. Ну и хозяйство держим. У меня корова доится, свинью кормим, куры есть. Огород тоже… А земля тут, ничего не скажешь, хорошая. Как здесь в шутку говорят, камень в нее брось – и тот вырастет. Ну и сами видите, сколько здесь тех камней    кругом повырастало…

– Па-па!.. Па-ап! Ну где тут папа? – сквозь шум цеха доносится до нас со стороны входа тонкий мальчишеский голос. В широких воротах цеха стоит запыхавшийся хлопчик с пустым ведерком в руке. Судя по всему, паренек ищет отца.

– А кто твой папа, мальчик? – обращается к нему моя собеседница.

– Симха.

– А, так это же сынишка нового переселенца. Тот сюда дрова возит. А зачем тебе папа? Что ты его ищешь? – интересуется женщина.

– Мама кухню хочет побелить. Ну и послала меня сюда к отцу за известкой. Он же здесь у вас работает?

Ни слова ни говоря, «кочегарка» достает откуда-то сверху белый с кремовым оттенком камень и протягивает его мальчику:

– Давай сюда свое ведро.

Мальчишка с удивлением – нет, скорее даже с явным подозрением – смотрит на незнакомую тетеньку:

– Это что? Известка-а? – недоверчиво тянет он свой вопрос.

– Ну что ты ему скажешь? Вот нашли, кого послать… Мама-то твоя хоть знает, как известь распускают? Вот этот кусок залейте в ведерке холодной водой. Не забудешь ей передать? Хотя ладно, давай я сама тебе быстренько покажу, как это делают.

Женщина вытаскивает из-под дощатого настила низенькую, заляпанную известью шайку и, бросив в нее кусочек негашеной извести, осторожно, тонкой струей льет на него из широкого ковша воду. Камешек, зашипев, начинает разваливаться на мелкие частицы, вода вокруг него становится похожей на густое кипящее молоко.

– Ну вот тебе и известка! А того куска, что я тебе дала, и кухню, и всю хату побелить хватит. Только когда гасить его станете, уж будьте поосторожней.

…Время близится к полудню. Солнце стоит высоко. Сильно парит, как бывает это перед дождем. И сейчас никак не позавидуешь Шае Лихтеру, невысокому широкоплечему мужчине, в обязанность которого входит контроль за процессом обжига извести. Надо сказать, что рабочее место Шаи находится в непосредственной близости от ряда заводских печей, в которых жарко пылает пламя. Через специальные окошечки, проделанные в корпусах печей, Лихтер и наблюдает за ходом технологического процесса. Я бы, кажется, и часа не выдержал в такой жарище.

– И как вы только умудряетесь проработать здесь целую смену?! – буквально обливаясь потом, интересуюсь у «жаростойкого» контролера.

– Да уж такая работа у меня. Надо значит надо, – отвечает он мне. – А потом и привычка много значит.

Мы поднимаемся наверх, на своего рода арочный мост, переброшенный через ряд работающих печей. Отсюда, сверху, нашим глазам открывается великолепная панорама окружающего мира, причудливо украшенного всеми оттенками зеленого и голубого.

– Вы только посмотрите, какая у нас здесь красота вокруг! – вздохнув полной грудью, восклицает Лихтер. – Вот такая она, биробиджанская земля наша! А время-то сейчас какое! Мир ведь, шолэм!..

Перевод с идиша Валерия Фоменко


Самуил Гордон

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *