Тот самый Шерлинг

Тот самый Шерлинг

из архива Юрия Шерлинга

Анна Дубинская побеседовала с легендарным режиссером, композитором и балетмейстером Юрием Шерлингом

В приглушенном свете лампы под абажуром, в комнате с большим столом и картинами на стенах, укутавшись в несколько пледов и шерстяной шарф, сидел человек. И являл собой классического персонажа собственного мюзикла, по крайней мере такого, каковой мне представляется. Личность ироничную по отношению к миру и к себе, личность, соответствующую интерьеру и совершенно в него не вписывающуюся, неуместную, личность драматического размаха. Так случилось, что героя свалила осенняя ангина, но от встречи с журналистом, который действительно живет в городе, бывшем когда-то мифическим эльдорадо, он не отказался.

Юрий Шерлинг — культовая фигура. Нет, не тот, из кого делают культ, а тот, кто создает нечто, что потом становится культом.

Он — основатель и художественный руководитель Камерного еврейского музыкального театра, что базировался в Биробиджане и в Москве (первого профессионального в стране со времени закрытия московского Государственного еврейского театра (ГОСЕТ) в 1950 году). Театра, исполнявшего спектакли на идише, театра, который впервые прогремел в     1977-м, легендарной «Черной уздечкой белой кобылице», о которой до сих пор говорят с придыханием, фонтанировал и жил своей особенной жизнью еще почти десять лет, а потом был разрушен. Только как известно, человека можно уничтожить – победить нельзя.

Всегда — режиссер, композитор, балетмейстер. Однажды — банкир. Изредка — автор книг. Нежнейший отец и муж. И собеседник, ведя диалог с которым, все время жалеешь, что публицистический жанр пока не способен передавать интонации. Потому что он и голосом пользуется как инструментом: говорит то вдохновенно и страстно, то жестко и коротко, со звенящим звуком металла, то задумчиво, тщательно подбирая слова, как ноты. Он – Шерлинг.

-… Я никогда не мог понять и не могу смириться вот уже на склоне лет с несправедливостью по отношению к людям: почему богатый бездарен, а выдающийся…

— Это закон сохранения энергии. Если где-то прибыло, значит, где-то убыло.

— Это законы математики, понятно. Но когда дело касается целого народа… Трудность моей нации в том, что ее очень легко спровоцировать. В то время когда волна антисемитизма захлестнула страну, я неожиданно стал евреем. Хотя был обычным мальчиком с улицы Горького, ну где-то и когда-то слышал «жид», но это меня не особенно трогало… И тогда возникла эта авантюрная идея создать театр, я писал во все инстанции и стал не только евреем, но еще и сумасшедшим. И был огромный пуд создания. Мне говорили: «Этот театр, кроме тебя, никому не нужен. Государству нужна некая номинальная единица». Меня вызывали, предупреждали  о том, что никакого психологического театра не надо, засуньте руки подмышки и пляшите. Я вам могу многое рассказать, с удовольствием. Но какая проблема вас волнует? Как я живу, что я делаю, или вопросы, связанные с еврейским театром?

— Меня интересует, что вы за человек.

— Ну что ж, спрашивайте.

— Для меня, родившейся в 1986 году, это все – впечатляющая, но очень далекая история…

— Не просто далекая история, а кардинально непонятная.

— Да, непонятная и далекая, что, конечно, меня не красит. Вы ощущаете себя человеком-легендой?

— Отвечу на хорошо заданный вопрос. Никогда Богом одаренный человек никем себя не ощущает, это его норма. Для меня норма — написать оперу, поставить ее, написать симфонический концерт, заработать денег, купить красивую машину жене… Поэтому никакого ощущения нет. Я просто понимаю: то, что умею делать я, не умеют другие десять человек.

— Хорошо, но вы – режиссер, композитор, балетмейстер… Кем тогда себя в большей степени ощущаете?

— Никем. Шерлингом. В зависимости от того, что я в определенный момент вижу, в каком стойле Пегаса. Вот сейчас написал большой симфонический концерт для саксофона с оркестром. Сейчас композитором, потом захочется другого. Я не так много делаю.

— Ничего себе немного!

— Скорее я многого не делаю, потому что нет возможности. Когда был руководителем КЕМТа, я за пять лет написал 5 опер и балетов и поставил их. Создал труппу, экипировал ее, одевал ее, платил зарплату…

—  Как вы думаете: талант – это проводник?

— Это господне наказание. Два года назад я поставил «Черную уздечку белой кобылице» в театре Сатиры. Ни одной статьи в газете. Ни одной.

— Почему?

— Не при дворе. К тому же на мне стоит клеймо: «А, Шерлинг, тот, который еврейский театр создавал?». Изгой.

— Так что же получается, времена всегда одинаковы?

— Конечно. Много раз поднималась кампания по возрождению еврейского театра… (в этом можно легко убедиться, обратившись к архиву «БШ», газеты двадцатилетней давности хранят заголовки «Вернуть утраченные высоты», «Возродить КЕМТ». — Прим.авт.)

— А вы были бы к этому готовы сейчас?

— Это отдельная тема. В России появились некие свободы: можно создавать организации, все это под эгидой национального достоинства, системы образования.

— Стало модно быть евреем?

— Да, но это до тех пор, пока автоматная очередь не полоснет вверх. Не по людям, а вверх. Все поскидают кипу. Все. Как это уже было. Когда я создавал театр, ко мне приходили и говорили: «Здравствуйте, я Иванов. Вы уже поняли? Я И-ва-нов. А вообще… Вы никому не скажете?» Нужен ли сегодня еврейский театр? Тогда я понимал, что создаю себе надгробие. Тогда мама сказала мне: «Ты попадешь под колеса истории». Было разрешено играть на идиш, а из зала кричали «переведи!», сейчас много технических средств для того, чтобы решить эту проблему, но… Ко мне много раз обращались из Штатов, как выяснялось потом, им нужен был не я, а бабки. Меня это очень огорчало. Итак, ответ на вопрос поступил, да?

— После изгнания из театра вы ни разу не были в Биробиджане?

— Нет. Трудно представить, сколько мне пришлось там пережить.

— А для вас Биробиджан был своего рода каторгой?

— Нет, никогда. Каторгой было 50-летие ЕАО, когда поливальные машины красили газоны краской.

— Вы — неудобный человек.

— Да. Вы абсолютно правы. Психофизическое состояние мое, внешность это еще и подчеркивает.

— Как вам с этим неудобством самому живется? Комфортно?

— Нет, я бы хотел быть толстым, всегда с вывороченными губами и улыбающимся.

— Добряком.

— (меняет интонацию на умилительно-сказочную. – Прим. авт.) Добряком, да. А я такой сухой, с острым взглядом, и естественно, я, когда вхожу, люди так…

— Внутренне подтягиваются. Важное качество для режиссера.

— Да, конечно! Это суггестия, такое активное внушение, есть что нести. Это моя музыка, я сижу за роялем, я играю… А методология школы актерской сейчас чудовищна. Актер на сцене – это же сверхчеловек, а они мне говорят: «А как это будет по системе Станиславского?».

— Вас раздражает, когда люди пытаются умничать? Казаться тем, чем не являются?

— Я как раз в этом плане простой человек, я просто общаюсь. Если за этим что-то стоит, ум, знание материала, а если просто жонглирование ерундой…

— Как у Довлатова: «Можно, рассуждая о гидатопироморфизме,  быть при этом круглым дураком. И наоборот, разглагольствуя о жареных грибах, быть весьма умным человеком».

— Конечно. Важно, чтобы работала система образного мышления.

— А вы всегда рассматриваете людей вот так, словно под микроскопом?

— Да, я обладаю рентгеноскопическими качествами, к сожалению.

— Почему к сожалению?

— Неприятно видеть внутренности человека.

— Зато ошибаетесь реже.

— Нет, я все равно ошибусь. Я столько раз шел напролом!

— Вы ничего не боитесь?

— Я, лично? Ничего. Я такую жизнь прожил… Только за своих близких.

— И все?

— Абсолютно. Могу войти в горящий дом.

— Вы это связываете исключительно с личными чертами или с национальными тоже?

— Просто у меня волосы встают дыбом, когда я вижу некую несправедливость.

— Вы боретесь или разворачиваетесь и уходите?

— В 99 случаях, как сэнсэй, ухожу.

— Не видите смысла вступать в борьбу?

— Вижу, но есть другие способы борьбы. Японец уходит, а убивает потом.

— Вы — жесткий человек?

— Да. Я считаю себя человеком, у которого сердце мягче, чем…

— Но не в рабочих отношениях.

— В личных я всегда говорю: садись, спускай ноги. Но это — наша работа, наша ответственность.

— У вас есть друзья?

— Практически нет. Я столько раз предан… Самыми близкими людьми. Есть ли человек, которому я позвонил бы и пошел бы с ним в паб?

—  Но это не показатель дружбы.

— Да, показателем дружбы является то, куда ты кидаешься, когда пожар. Можно болтать о чем угодно, но когда пистолет приставлен  к виску, человек ровно в эту секунду становится другим.

— И больше никогда не становится прежним.

— Да, понимаете. Поэтому когда вам плохо, вы должны кому-то позвонить…

— То есть вы никому не позвоните?

— Ну почему, я позвоню Олесе. Она – великий человек.

— Как вы определяете великого человека?

— А чего там определять… Гениальный музыкант, гениальная, просто гениальная мать, потрясающая жена… Я живу с ней двадцать пять лет и до сих пор держу ее за руку. Она умна, как тысяча чертей! Тяжело с таким человеком, как я, жить, у которого 562 раза в день меняется настроение.

— Талантливым проще. Им многое прощают.

— Она просто не обращает на это внимания. Она погасит свет, сядет за рояль. И я плачу. Нет, на самом деле плачу. А каких она детей воспитала… Шура, Матвей, Мариамна…

(В доме Шерлингов – филиал консерватории не только потому, что имеется два рояля. Старшая дочь, двадцатилетняя Александра Шерлинг – джазовая певица, десятилетний Матвей – саксофонист, девятилетняя Мариамна играет на фортепиано, все они — лауреаты больших музыкальных конкурсов. – Прим. авт.)

— Такое отношение к музыке – ваше влияние?

— А просто это не обсуждается.

— На ваших детях природа не отдыхает.

— На моих — нет. У меня их всего шесть. Виолончелист, учится за границей, скрипачка, учится в Испании…

— Почему вы не уехали за границу?

— (пауза) Страх превратиться в пенсионера.

— То есть отсутствие возможности заниматься любимым делом?

— Нет, просто у меня может не хватить сил пробить стену там,  так, как я ее пробил здесь. Мне 66 лет (улыбается). А в душе-то…

— Но здесь же стены по-прежнему стоят, правильно?

— Но я не могу бежать. Не могу на это решиться.

— Вы хорошо знаете еврейскую культуру. Когда смотрите на кого-то талантливого, возникает чувство «наш-то каков, а!»

— Честно говоря, никогда. Талантливый человек всегда талантлив, готов поцеловать следы талантливого русского или узбека. Я стал руководителем театра не из националистических убеждений. Да, мы избранный народ. Но мы избраны быть ответственными.

— Вы соблюдаете традиции?

— Я обрезан. Сделал это в 50 лет. А как я играю на шофаре… С симфоническим оркестром. Кстати, больше таких выступлений нет ни у кого в мире.

— Вам нравится Шагал? Он говорил, что если бы не был евреем, не был бы художником.

— Неважно, что человек говорит. Это придумки. Шонберг, Мендельсон были евреями… Шонберг, приняв католицизм, не перестал быть евреем. И Шагал пишет хорошо не потому, что он еврей.

— Вы слышите музыку в каждодневном шуме, в звуках улицы?

— Конечно.

— Я — сторонник идеи о том, что нельзя научить человека что-то создавать. Можно научить пользоваться теми средствами, которыми он и так обладает. И больше ничего. Согласны?

— Абсолютно верно. Писать мелодию – это божий дар.

— Вы перечитываете книги?

— Только одну. «Три мушкетера».

— Это вам очень подходит по духу.

— Для меня важна драматургия. Я не отрицаю Пришвина или Куприна, но люблю жестко сконструированные истории, железный каркас. Вот сейчас пишу роман, и для меня главное выстроить драматургию.

— Художественное произведение? Сформулируйте, о чем?

— Это история о сильных мира сего, которые оказались на пороге безвозвратной утраты жизни. Вот они все имеют, но…

— А у вас в жизни все есть?

— Нет. Нет моего театра, моего оркестра, моего балета.

— Для вас самое важное – это холст?

— Нет, если у меня отнять семью, я не выживу. Но из икебаны нельзя выдернуть ветку, это разрушит композицию. А что вы там пишете в блокноте маленькими буковками?

— Драматургию выстраиваю. Мне кажется, вы человек, способный на хулиганские поступки.

— Да, но общество жестоко мстит за это.

— В девяностые вы стали банкиром. Авантюрное мероприятие.

— Ничего авантюрного. Я поступился именем, чтобы мои дети были сыты.

— В вашей жизни есть вещи, за которые вам стыдно?

— Да, за одну-единственную. Когда я уезжал из страны, сделал шаг назад.

— В вашей книге «Одиночество длиною в жизнь» рефреном звучат слова «я вновь оказался на улице». Вам нравится это ощущение свободного падения?

— Адреналина оно не вырабатывает. Иногда наступает такая усталость… Иногда. Но идей миллиард.

— Для вас музыка – это?

— Некое физическое состояние.

— Есть ли какие-то композиторы, про мелодии которых вы могли бы сказать, что они вас выражают?

— Бах, Берг, Шонберг.

— Как научиться разбираться в музыке?

— Слушать. И все. Вот вы составляете мой психологический портрет? Чтобы он сложился, надо познакомиться с музыкой…

«Привет, папулечка! А какую часть концерта я завтра буду играть?» — в комнате появляется Матвей, увидев меня, тут же галантно представляется и подает руку. Юный саксофонист включает написанную отцом мелодию и тактично исчезает, пообещав прийти с исполнительскими вопросами позже. Музыка звучит. Психологический портрет складывается.

Композитор, режиссер, балетмейстер. Одним словом, автор.

Он многих раздражает. Так раздражает людей любое непонятное явление, а природа одаренности всегда не очень-то ясна. Почему ему досталось, почему столько всего?

Он – человек «слишком», слишком прямолинейный, слишком точно формулирующий, слишком сложный, слишком темпераментный, слишком харизматик.

Он – не человек системы. Точнее, тот, кто способен сам создать таковую и заставить планеты вертеться в заданном направлении, но не желает становиться частью системы, созданной кем-то другим.

Это все неважно, когда слушаешь написанный им симфонический концерт. Сколько длится эта часть? Три минуты, пять, десять?

Открываешь глаза, сталкиваешься с внимательным взглядом автора и рассказываешь: в этой музыке лирическая картина, потом внезапное столкновение, бой, драматические перипетии, наслаждение от победы и финальный взлет, который никогда не точка. Правда ведь?

Правда.

Он – Шерлинг.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *