Управляющий

Управляющий - Рисунок Владислава Цапа

Рисунок Владислава Цапа

Два рассказа нашего земляка — биробиджанца Владимира Шевченко — опубликованы в последнем номере журнала «Дальний Восток» — «Старый аэропорт» и «Инженер Касанжи». В этих произведениях повествуется о событиях, которые произошли на далекой Чукотке, где автор жил и работал до приезда в Биробиджан.

Но главное увлечение Владимира Шевченко – история. Причем на многие исторические события у него имеется свой особый взгляд. Несколько публикаций Владимира Шевченко на эту тему появлялось в «Биробиджанер штерн».

Работая начальником кинологического отдела Биробиджанской таможни, Владимир и здесь не изменил любимой истории. Он собрал богатейший документальный материал о становлении таможенного дела в ЕАО со времен начала заселения ее территории. На основе этого материала написал цикл рассказов и очерков, которые стали основой готовящейся к печати книги об истории таможенного дела в ЕАО. Один из рассказов мы предлагаем вниманию читателей.

Владимир Шевченко. УПРАВЛЯЮЩИЙ

В то сентябрьское утро 1913 года ударил первый крепкий морозец и все — траву, листья деревьев и ветки, гальку речных кос накрыло легкой алмазной пылью. В ранних лучах солнца это искрилось и сверкало. Да так, что становилось больно глазам.

По тропинке, что тонкой змейкой пролегла по крутому яру левого, русского берега реки Амур и вела с хутора Союзного в сторону станицы Екатерино-Никольской, показались трое конных. Все в одинаковых брезентовых плащах и форменных фуражках с кокардами Департамента таможенных сборов — перекрещенных жезла бога торговли Меркурия и факела. За спинами двоих всадников, по облику — типичных забайкальцев, торчали длинные стволы винтовок-трехлинеек. По выправке и хорошо подогнанной сбруе было видно, что это опытные наездники и проводят они в седле немало времени. У третьего, более грузного, с длинными и пушистыми бакенбардами, усами и бородкой о ля Ришелье, перепоясанного крест накрест черной кожи патронташами, стволами вниз висело охотничье ружье. Управляющий Союзным таможенным постом губернский секретарь Модест Иванович Свирский, а это был он, не мог отказать себе в удовольствии даже находясь в разъезде: лишний раз пострелять глухарей или на худой конец рябчиков. Дополнял импозантный вид чиновника висевший на груди бинокль в роскошном коричневом футляре.

Время от времени всадники останавливались, внимательно всматриваясь в поверхность реки и подходы к ней. Наш берег более высокий и на него почти выходят отроги хребтов Малого Хингана, поросшие вековыми елями, кедрами, со стволами в два-три обхвата. А в почти непроходимые заросли «чертова дерева», так здесь звали аралию с ее огромными, густо усаженными шипами, или кусты не менее колючего элеутерококка лучше не забредать. Без плотной и прочной одежды, крепких рукавиц там делать нечего. Рай для контрабандистов: переплыл реку — и все, найти в таких дебрях почти невозможно. Китайский же берег, более низкий и пологий, затянутый сплошной щеткой тальников, вообще казался одной сплошной серо-зеленой стеной. От станиц Пашково до Радде река стиснута горами и ее ширина не превышает 300-400 саженей, поэтому в этих местах огромная масса воды в реке несется с большой скоростью и только выйдя на равнину немного успокаивается и становится шире.

Сегодня в разъезде находились досмотрщики поста Федор Ковширь и Иоаким Пастухов, на проверку маршрута с ними выехал управляющий поста. За оставшееся время надо было отмахать еще почти тридцать верст, переночевать и только к вечеру следующего дня вернуться обратно.

Впереди водная гладь делала крутой поворот и, казалось, исчезала среди буйной растительности. Едва группа прошла речной изгиб, как все почти одновременно на расстоянии в пару сотен саженей увидели приставшую к нашему берегу китайскую джонку. Трое человек что-то торопливо из нее выгружали. Всадники осторожно спешились:

— Ваше благородие, побудьте с конями, а я с Иоакимом постараюсь подобраться поближе, — Федор передал Модесту Ивановичу поводья своего жеребца и кобылы напарника.

Прошло несколько минут ожидания, и вдруг кобыла Пастухова заржала и лягнула жеребца Свирского, когда тот куснул ее за круп. Люди около лодки, услышав эти звуки, начали забрасывать обратно тюки, свертки и, прыгнув в нее, отчалили. Гребец посудины резкими движениями заюлил веслом, лодку подхватило мощным течением. Когда досмотрщики подбежали к месту выгрузки, джонка с китайцами была уже далеко.

Иоаким остался на месте, а Федор подошел к управляющему:

— Не удалось, успели «ходи» улизнуть.

Модест Иванович поехал по тропе, за ним двинулся Ковширь уже верхом, ведя второго коня на поводу. Подъехали, только спешились, как раздался возглас Иоакима:

— Нашел. Не успели все забрать. Второпях забыли. В руке он держал плоский жестяной бачок. — Не меньше, чем ведро ханшина (китайской водки – авт.), с паршивой овцы хоть шерсти клок.

После нескольких минут поиска уже Федор нашел тюк с пятью ватными куртками, его унесли подальше в кусты.

— Прошло лето, вот хунхузы и решили своим старателям подкинуть теплой одежды и провианту, заодно и ханшину обменять у приисковых на золотой песочек и самородки. А те за спирт маму родную продадут, постой-ка целый день по колено в леденящей воде, резиновые сапоги у единиц, — выдал Федор тираду, закуривая.

Модест Иванович тоже сделал несколько глубоких затяжек.

Конечно, подумал он, ведь от Поликарповки до Помпеевки, а это без малого верст 40-45, по нашему берегу в Амур впадает масса ключей, в которых китайцы хищническим способом добывают золото, ловят кабаргу на петли. Мускусная железа только у самцов, зимой хоть мясо берут, а в теплое время тушка портится и шкурка неважная. А сколько самок попадает! Соболя выбивают. И на всем протяжении пять бакенщиков, да еще наши разъезды. Вот хунхузы беспрепятственно и проникают на русский берег, завозят продукты, снаряжение для промысла и бесследно исчезают в тайге. Найди их там потом.

Затем обратился к досмотрщикам:

— Давайте отъедем с полверсты, ведь беглецы за нами обязательно наблюдают, и когда тропа отклонится от берега, спрячем эту контрабанду. На обратном пути заберем.

Такое место нашлось быстро. Тропа здесь уходила от берега, и в небольшом распадке, в густых зарослях лещины, перевитых диким виноградом, листья которого приобрели пурпурную расцветку, находки были надежно спрятаны.

Разъезд продолжил свой путь. К вечеру без приключений добрались до устья безымянного ручья. Ночевки обычно устраивали в паре верст дальше, но сегодня решили изменить обычному правилу. На этот раз расположились на небольшом островке. Лошадей тут же расседлали, и после того как те остыли, напоили.

На костре пускал пузыри закопченный чайник, в котелке бурлил кулеш. Все делалось без лишней суеты и лишнего шума, на дрова шел только сушняк, да и тот, что давал меньше дыма — зачем лишнее внимание.

Пока управляющий что-то писал на колене в тетрадку с коленкоровой обложкой, досмотрщики наломали и принесли целую кучу пихтовых и еловых веток — ночью на голой земле уже не полежишь.

На куске брезента накрыли немудреный ужин. Ели молча. Быстро темнело. Осенью всегда так. Только солнце спрячется за горизонт — и тут же практически без сумерек наступает ночь. Иоаким сходил помыть посуду и набрал воды в котелок и чайник на утро. Молчание нарушил Ковширь:

— Модест Иванович, вы устраивайтесь, мы-то в разъездах привычные, с Иоакимом ночь поделили. Первым я заступаю.

Но управляющий с этим не согласился:

— Нет, братцы, так не пойдет. Старший тут я. Мне все равно не спится, поэтому до часу ночи дежурить мне, а следующий — уже по очереди.

Костер потушили, досмотрщики устроились на своих лежанках, каждый положил рядом свою винтовку, на сапоги они надели из тонкого войлока бахилы, головы закутали в башлыки и скоро затихли. В разъездах приходится спать не раздеваясь — вдруг тревога, а тебе портянки вертеть.

Свирский достал из нагрудного кармана куртки часы без цепочки, открыл. Чтобы рассмотреть циферблат, пришлось щелкнуть зажигалкой — стрелки показывали без четверти десять. Снял плащ, аккуратно расстелил на куче лапника, из переметной сумы достал туго свернутую в валик бурку, развернул и накинул на плечи. Провел рукой по шелковистой поверхности. Подарок брата, он уже управляющий Ялтинской таможней. Был в прошлом году в отпуске, заезжал к нему. На юге хорошо, теплое море и нет этого изнуряющего летом гнуса. Надо наконец решать. Откладывать больше нечего. По возвращении из разъезда писать инспектору рапорт об отпуске и переводе в центральную часть России, или на худой конец в Благовещенск или Хабаровск. Сердечко стало прихватывать все чаще, а на хуторе только две бабки- повитухи да коновал. Пока доберешься до доктора с оказией -доедешь ли живой.

Он еще долго сидел на стволе принесенного плавника, вслушиваясь в шум ветра. Достал из кобуры висевший на поясе браунинг и переложил его в карман брюк. Телу в бурке было тепло, но ноги стали понемногу стыть. Пришлось встать и походить по периметру завала.

В час ночи он разбудил Ковширя и лег на свою кучу лапника. К своему удивлению, быстро заснул. Проснулся Свирский от треска плавника. Почти все небо было затянуто тяжелыми серыми тучами, которые не дали остыть земле, поэтому иней не выпал. Только на востоке край неба был еще чистым и уже розовел.

Когда полностью рассвело, разъезд отъехал уже с пару верст. Обратный путь прошел без приключений. Забрали спрятанные в распадке вещи. И только перед самым хутором Свирский увидел стаю рябчиков в молодом ельнике. Те дружно взлетели при их приближении, наверно, лакомились на брусничнике. Попросил досмотрщиков задержаться и, взяв ружье, стал к ним подкрадываться. Вскоре раздались один за другим два выстрела — и вот уже управляющий возвратился, держа в руках пять тушек. Молодняк подрос и совсем сравнялся с родителями. Потомить в духовке, да залить клюквенным или брусничным соком, это будет просто божественно.

Подъехали к зданию поста, Ковширь слез — открыл ворота, на крыльцо вышел дежурный досмотрщик Дмитрий Кирилюк:

— Как на посту дела? — спросил управляющий. Получив ответ, что все слава богу, без происшествий, спрыгнул, немного, правда, тяжеловато, повел жеребца к коновязи. Федор и Иоаким тоже привязали своих лошадей, пошли ставить в пирамиду казенное оружие.

— Вы, пожалуйста, расседлайте, — обратился управляющий к Кирилюку, — и когда остынет, попоите и дайте овса полторы нормы, он сегодня заслужил. А я пойду к себе, что-то немного устал.

Свирский не стал даже пить чай и сразу лег. Но сон не приходил. Немного полистал единственную имеющуюся в квартире книгу: служебный «Таможенный тариф» и наконец забылся.

 

Проснулся Модест Иванович среди ночи от тупой боли в груди и не сразу понял, где находится. Только когда открыл глаза и с трудом, даже застонав, повернулся с левого, ноющего бока на спину, понял. Не в родном Кронштадте гуляет он с Татьяной по набережной, а лежит в своей холостяцкой служебной квартире на хуторе Союзном Екатерино-Никольского станичного округа Амурского уезда Амурской области, так далеко находящегося от Финского залива. Начал тихонько массировать грудь, и где-то минут через десять боль стала стихать. Дотянулся до спичек и зажег обе свечи в бронзовом подсвечнике, стоявшем на старом письменном столе возле кровати. Открыл крышку японской шкатулки, достал пару пакетиков с порошком, развернул, налил из графина стакан воды и, высыпав в рот, запил.

Сон не шел, а перед глазами, как в немом кино, замелькали кадры его жизни. Вот он ученик реального училища и мама ведет его за руку в форменном мундирчике и фуражке с кокардой. Духовная семинария, смерть мамы. Работа в почтовом ведомстве, где так и не смог подняться выше чина коллежского регистратора, занимался там самой скучной работой — чиркал всевозможные отписки на запросы и сдавал огромные тома в архив. Только с помощью старшего брата удалось перейти в Департамент таможенных сборов и устроиться в Кронштадтскую портовую таможню на должность помощника корабельного смотрителя в 1904 году. Через год влюбился, как гимназист, по самые уши, в выпускницу Бестужевских курсов. Бежал с работы чуть ли не вприпрыжку на свидание и вдруг — нелепая смерть любимой. Татьяна пошла на студенческую демонстрацию в том кровавом 1905 году. Полиция и казаки стали ее разгонять, началась перестрелка между ними и дружинниками, охранявшими шествие, и в нее попала чья-то шальная пуля. После того уже не мог ходить по этим улицам, где каждый уголок напоминал о ней. Пытался вычеркнуть из памяти все, что связывало его с Татьяной, а что не смог забыть, прятал как можно глубже. А когда это не получилось, пришлось писать рапорт и уезжать на Дальний Восток. Продолжил службу в Благовещенске, помощником пакгаузного надзирателя, затем получил должность управляющего Союзным таможенным постом. А все равно жизнь получалась непутевая. Ему сорок шесть, но нет ни жены, ни детей, и служит он, как говорится, у черта на куличках. А может, жизнь изменится к лучшему?

Прошло несколько дней. Второго октября того же 1913 года Свирский, полный радужных надежд, взошел на палубу последнего парохода, идущего вниз, а четвертого вечером ступил на пристань Хабаровска. Теперь гостиница, потом — баня, смыть дорожную пыль, а на следующий день к инспектору на прием.

Но жизнь, помимо воли человека, оказывается, может выкинуть не предусмотренный никаким расписанием зигзаг. Утром пятого октября в рабочем журнале хабаровского городского полицейского управления появилась выполненная каллиграфическим писарским почерком запись: «4-го октября в 9 часов вечера в бане Мустахитдинова в номере 12 от паралича сердца скончался губернский секретарь Свирский Модест Иванович, управляющий Союзным таможенным постом. При себе имел триста пятнадцать рублей. Имущество умершего хранится на Сунгарийской брандвахте, приведенной в Хабаровск на зимовку и стоящей в затоне».

От автора. В рассказе описаны реальные события, но место, имена и фамилии героев изменены.

Печатается в сокращении.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *