Увидевший ангела

Кажется, Андрей Тарковский был последним философом русского кинематографа. По крайней мере, последним, кто говорил о предназначении и сверхзадачах и считал себя служителем искусства. Искусство же для него — способ возвышения над действительностью, попытка понять мир внутри себя.

Более всего режиссера заботил единственный конфликт: внутреннее противоречие между духом и материей, разрыв между стремлением к совершенству внутреннему и несовершенством мира внешнего.

Первый же его фильм – «Иваново детство» — получил одну из самых престижных кинематографических премий — «Золотого льва» Венецианского фестиваля. И с тех пор ни одна из картин Тарковского не оставалась без призов: конечно, исключительно больших европейских фестивалей.  Дебют режиссера в кино – это рассказ о мальчишке на войне, поэтичный, тонкий, трогательный. Фильм, наполненный сценами, единожды увидев которые  забыть невозможно: особенный, сияющий свет, лицо матери, мерно покачивающееся коромысло, спокойная река, косой дождь стеной, огромный грузовик с яблоками и отчаянное ощущение детства.

Следующей работой стал монументальный «Андрей Рублев» — настоящее эпическое полотно. Он включен в сотню важнейших фильмов мирового кино, а потому говорить о нем, объяснять что-то, пожалуй, бессмысленно. Лучше всего это сделал сам режиссер, после просмотра отснятого материала он написал: «Мерцающий передо мной результат доказывал, что мое представление о том, что средствами киноискусства можно получить отпечаток человеческой души ни в коем случае не есть плод праздной игры ума, а бесспорная реальность».

Потом в его режиссерской биографии был философский «Солярис», который до сих пор неспособна превзойти ни одна из нынешних экранизаций фантастической литературы; невероятный, завораживающий, ставший истинным культом «Сталкер» и автобиографичное «Зеркало». Смотреть «Зеркало» физически трудно: это перемешанные сны, воспоминания, ассоциации, иллюзии, картина-исповедь, картина-рукотворный мир. Этот фильм  называют своим любимым  лучшие кинематографисты Европы, к нему давно уже приклеена метка «космос», а над разгадкой мучаются все новые и новые зрители…

В кадре у Тарковского не бывает ничего случайного, ни одной неверной детали: если ему было нужно, вся съемочная группа бросалась красить траву на поляне, если ему было нужно – Стругацкие, совершенно не понимая, чего от них хочет мастер, шесть раз переписывали сценарий «Сталкера». Говорят, что, когда ему понадобилось на съемочной площадке сжечь корову в кадре, он тоже это сделал. Как относиться к таким рассказам, верить ли  – решать зрителю. Наверное, лучше всего просто не знать, а если знаешь – не судить художника.

Весь кинематографический путь Тарковского — это только семь картин, семь полных метров. Число семь — красивое, как будто специально придуманное для этого режиссера с его метафизическими исканиями. Но, к сожалению, число это он не выбирал: так случилось, что один из лучших мастеров мира, которым восхищались Бергман и Феллини, не мог работать в своей стране. «Ностальгию» —  картину о метаниях одинокого человека и тоске по Родине он уехал снимать в Италию. И там ему пришлось создавать русские пейзажи – какая-то злая ирония судьбы, непостижимый театр абсурда.

После завершения съемок в Россию он уже не вернулся, остался работать над «Жертвоприношением» — своим последним фильмом. Он был серьезно болен, у него было слишком мало времени для того, чтобы пытаться бороться с этой травлей: с тотальным игнорированием картин в кинотеатрах, с политическими придирками, и, наконец, с тем, что из его картин беспощадно вырезали все неугодные сцены. Естественно, Тарковского тут же объявили предателем, жену и сына заперли в стране, фильмы изъяли из проката, а пресса дала обет молчания.

На компромиссы режиссер не шел никогда. И этим, наверное, можно объяснить то, что он – человек далекий от официальной идеологии – стал так называемым «проклятым поэтом». Если его интересовали высшие инстанции, то только Бог или некий мировой разум, если он затрагивал тему власти, то это была власть над человеческой душой, если он говорил о борьбе, то это была борьба с самим собой. Не воин – художник. Он не вел сражений с внешним миром – ему незачем было это делать, слишком непознаваем и велик был мир внутренний. Быть может, именно в этом и заключалась его главная проблема: Тарковский отчаянно не желал «вписываться» — ни в свое время, ни в свое окружение. Вокруг были люди в двубортных серых одинаковых пиджаках, думающие и живущие в соответствии с «генеральной линией», а он смел носить костюм юродивого, быть человеком «нараспашку» с этими своими фильмами-сеансами психотерапии.

Он стал легендой и классиком еще при жизни: как не существует русской литературы без Достоевского, так не существует без Тарковского русского кинематографа. И мирового тоже. В прошлом году на Каннском кинофестивале разразился грандиозный скандал, в финале крайне специфического фильма провокатора и подрывателя устоев Ларса фон Триера появилась строка «Посвящается Андрею Тарковскому», и зал взорвался от возмущения. Тарковский по-прежнему будоражит умы, покоряет сердца, а причастность к нему становится «знаком отличия» на кинематографическом мундире.

Он похоронен на кладбище в предместьях Парижа, а надпись на памятнике гласит: «Человеку, который увидел Ангела». Торить  «народную тропу» к этому месту не так-то просто… Случай ли? Закономерность.

Любить Тарковского сложно, может быть, даже невозможно. Он сам сделал все для того, чтобы остаться не рядом, а «над». Понимая или не понимая человеческие и режиссерские поиски Тарковского, можно им только восхищаться, как восхищаются природной мощью водопада или яркостью огня.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *