В новом городе

(Продолжение. Начало в 45.)

В НОВОМ ГОРОДЕ

 

Элик был неприятно удивлен: ему ведь даже и в голову не приходило, что в поселке, где всегда все знают обо всех, досужие кумушки давно точат языки о его отношениях с Жанной Лапидус, и он тут же живо представил себе, как они судачат об этом, облизывая губы и выразительно играя глазами… Не успев что-то обдумать и взвесить все эти «за» и «против», Элик остановил грузовик со знакомым шофером и, запрыгнув в кабину, коротко бросил:

– Мне во Дворец культуры. И бекицер, Шурик!

5

 

В ДК он вошел перед самым началом концерта. Билеты в кассе еще были, но только в последних рядах. Заняв свое место, Элик внимательно оглядел зрительский зал, однако   Жанны и хирурга не увидел. Но вот из-за кулис вышла молодая женщина, директор Дворца культуры, и объявила, что сейчас выступит известный пианист из Германии (она назвала его фамилию). Затем на ярко освещенной сцене появился высокий плечистый мужчина в черном фраке. Он сел за фортепиано, но прежде чем играть, повернулся на вращающемся стульчике лицом к залу и несколько секунд пытливо всматривался в первые ряды.

В антракте Элик вышел в фойе. Ему сейчас хотелось побыть одному. Но тут, прямо как назло, к нему подошла знакомая девушка, тоже инженер-строитель, в недавнем прошлом – его однокурсница. С похвалой отозвавшись об исполнительском мастерстве пианиста, она как бы между прочим посетовала, что в «Целинстрое», где она работает, ей постоянно приходится быть в разъездах по районам, и она хотела бы перейти куда-нибудь в другую строительную организацию. Например, туда, где трудится он, Йошпе. Довольно рассеянно слушая это, Элик все время обшаривал глазами фойе, но хирурга и Жанны нигде не было.

В зале еще звучали «заключительные» аплодисменты, а Элик уже стоял за колонной у выхода из вестибюля. Он не мог побороть в себе упрямого мальчишечьего желания непременно увидеть их вместе – Жанну и Константиновского. Людей из зала выходило много, он терпеливо ждал и наконец увидел их – нарядно одетую Жанну и ее кавалера. Элик расслышал, как тот проговорил ей:

– Да, техника действительно впечатляет, но исполнение… Как-то рационалистично, знаешь. Холодно, я бы сказал…

– Ты здесь? – удивилась Жанна, заметив Элика. – А мы тебя не видели.

– С работы… Опоздал.

Элику не хотелось продолжать разговор. Ему показалось, что во взгляде Жанны промелькнула тень сомнения.

– Ну идем, Валерий отвезет нас домой, – улыбнулась она.

– С превеликим удовольствием, – повернувшись к Элику, поддержал предложение спутницы  Константиновский.

– Покорнейше благодарю, – в тон ему отвечал Элик, и Жанне: – Сегодня я остаюсь здесь, дома у себя.

В поселок он возвратился затемно, последним автобусом. Не надо объяснять, в каком настроении. Неохотно поев оставленное для него на столе, полистал папку с чертежами «на завтра» и лег спать. Заснуть сразу не удалось. В голове бились мысли: «Нет, я должен, просто обязан  сказать ей все… Сказать завтра же! Хотя разве  не ясно, что… В общем, надо со всем этим кончать! И без никаких!..»

На следующее утро к дому Лапидусов подъехала милицейская машина, и Жанна вместе с инспектором ОБХСС (отдела борьбы с хищениями социалистической, т. е. государственной, собственности – прим. перев.) на всю неделю уехала в  Смидовичский район. Вернувшись из поездки уже под вечер, она опять увидела на автобусной остановке Элика. Они немного прошлись по окраинным, безлюдным в это время улочкам, и перед тем как повернуться к дому, Элик на секунду остановился и спросил:

– Жанна, с хирургом, то есть с Валерием… это у вас серьезно?

В ответ он не услышал ни слова. Почему? Может статься, он затронул нечто такое, чего ему касаться вовсе не следовало? Да, она промолчала. Но при слабом свете одинокого уличного фонаря в ожидании хоть какого-то ответа он заглянул в ее лицо и не уловил в спокойном  взгляде девушки ни тени отчуждения. Сердце парня, на миг окрыленное надеждой, радостно забилось. Однако, если по правде, на что он может рассчитывать? Только чем объяснить ее молчание? Возможно, пока что-то не ясно и ей самой?..

По дороге в город Элик остановил мотоцикл перед ограждением одной из стройплощадок, где, наверстывая упущенное, сейчас, в конце квартала, бригада монтажников работала и в эту субботу. Элик, отдав несколько распоряжений мастеру участка, вернулся к ожидавшей его Жанне и прежде чем запустить движок своего ИЖа, обратился к ней:

– Товарищ старший лейтенант, мой старик собирается устроить сегодня маленький сабантуй. Во-первых, в честь вчерашнего визита моей сестрички, во-вторых, в честь сорокалетия нашего поселка. Так что уж пожалуйте к нашему столу. А что ты улыбаешься?

– Так я же сама дяде Гавриэлу только что и напомнила о твоем «во-вторых»…

6

Вечером все окна большого дома Йошпе светились по-праздничному ярко.

Вот в боковой комнатке у шкафа с зеркалом прихорашивается уже немолодая женщина – дальняя родственница покойной жены Гавриэла. Года три назад она уехала в гости к замужней дочери в Москву и вскоре, выйдя там замуж за вдовца-пенсионера, на Дальний Восток больше не вернулась. Теперь она приехала в Биробиджан, чтобы продать свой дом  и заодно навестить родственников и многочисленных знакомых.

– Элик, ты можешь мне сказать, зачем ты в свои такие молодые годы торчишь на этой периферии, как твой отец? – вопрошает она младшего Йошпе. – Приезжай ко мне в Москву. Я тебя там женю так, что ты будешь иметь и квартиру, и «Волгу», и дачу!

– Ну а девушка, тетя Ципа, невеста то есть, будет мне хотя бы в придачу? – живо интересуется у столичной тетушки Элик.

В самой большой комнате дома за накрытым столом на почетном месте сидят профессор Лавров и девяностодвухлетний Гдалье, отец Гавриэла, сгорбленный старик  в старомодном суконном костюме. Под незастегнутым пиджаком у него – тоже на старинный лад – жилетка, надетая на белую накрахмаленную рубашку, воротник которой явно велик для темной морщинистой шеи деда. Один глаз Гдалье немного косит, и это придает его как бы по-птичьи заостренному бритому лицу такое выражение, словно он вот-вот выдаст какую-нибудь едкую шуточку.

– Слушай сюда, Роман, – осаждает он профессора. – Говорят, что от вашего этого рака нет лучшего средства, чем бутылочка «таежного» пива. И что, таки правда?..

Старик убежденно заявляет, что в прежние времена профессора были не то что нынче, и рассказывает (уже в который раз) о том, что помещик Косинский, у которого он, Гдалье, когда-то служил на винокурне, был в Петербурге профессором. Так вот когда этот Косинский, бывало, уходил из дому в шляпе, то возвращался без нее – такой был рассеянный. Зато какие высокие мысли имел человек в голове!

Гдалье говорит по-русски так, как человек из Центральной России: четко выговаривает «р» и твердо – звук «ш». До революции дед работал у богачей на винокуренных заводах в деревнях, где евреям жить не разрешалось по закону.

Надо сказать, что Гдалье Йошпе – что называется, человек с биографией. Вместе со старшим сыном Гавриэлом он был в числе тех «первооткрывателей», которые и нашли  клочок относительно сухой земли на месте, где начал строиться нынешний поселок Новый. Вместе с Гавриэлом он, на удивление всем, разбил здесь сад. Да такой, что через несколько лет на него приезжал посмотреть из Хабаровска сам Лукашов, известный на Дальнем Востоке ученый-садовод.

Несмотря на свои «тогдашние» пятьдесят с лишком лет, переселенец Йошпе пошел работать в стройконтору плотником – это была в те годы самая востребованная профессия в юном, поначалу сплошь деревянном городе.

Случилось так, что перед самой войной Гдалье вместе с женой, всегда тосковавшей по родным местам и родне, поехал на запад. Там их и застигла война. Мать Гавриэла, как и все ее родственники, погибли в гетто, а Гдалье оказался среди считанных обитателей лагеря, которых колхозникам из ближней деревни Ситное удалось переправить в Гутские леса, а оттуда – к партизанам Ковпака.

До сегодняшнего дня в одном из ящиков комода в большом доме Йошпе хранятся фотоснимки – гордость  Инны и Элика в пору их пионерских лет. На одной из фотографий запечатлен их дедушка Гдалье в группе бородатых партизан в телогрейках и с автоматами; на другом фото – партизаны, снявшиеся со своим командиром Сидором Ковпаком на фоне лесистых Карпатских гор.

Ест сейчас Гдалье мало, но за обедом по старой привычке стопку «Столичной» нет-нет да и опрокинет. При этом страдальчески морщится и с притворным удивлением произносит:

– Неужто от этого можно опьянеть, а?

Зимними вечерами он сидит перед телевизором и обо всем увиденном готов тут же высказать собственное и, конечно же, неоспоримое суждение. Летом с утра до вечера старик с опущенной на лицо марлевой сеткой и с веничком из гусиных перьев в руках хлопочет в саду возле своих «уликов».

С некоторых пор Гдалье начал всех уверять, что ему не девяносто два, а на целых десять лет больше. И когда к Элику заходят друзья, он любит разыграть перед ними роль личности легендарной, например, выдавая себя за николаевского солдата: «Мы, старые кантонисты…»; «А как-то Николка Первый этот, да сгинет имя его…», – начинает «вспоминать» дед… Его, бывает, прервут: «Реб Гдалье, что-то у вас тут не срастается». На что рассказчик, уставив на скептика немигающий взгляд, отвечает вопросами: «Что это у тебя тут не “срастается”? Царь Николай Первый был?» – «Ну был». – «Кантонисты были?» – «Знаю, были, да». – «И что же тебя смущает?» – «Да то, что вы, дедушка,  николаевским солдатом были. На фантазию похоже». Гдалье посмеивается: «И к чему тут такое интеллигентское слово? “Фанта-а-зия”. Ты, верно, хотел сказать “брехня“? Ну что? Тогда прямо в точку! – заливисто хихикает дед. – Таки брехня».

(Продолжение следует.)

Перевод: Валерий Фоменко


Григорий Рабинков

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *