В новом городе

 

(Продолжение. Начало в 45.)

В НОВОМ ГОРОДЕ

Частенько он забывает, что эта его шутка давно всем известна и опять ее повторяет, чем Исай Шпарага, считающий себя человеком образованным, тут же не преминет воспользоваться:

– Вот вы, реб Гдалье, говорили, – намеренно громко начинает он на этот раз, обводя глазами всех сидящих за столом, как бы приглашая их повеселиться, – говорили, что  собственными глазами видели графа Льва Николаевича Толстого?

– Да вот как тебя сейчас вижу.

– Вот оно как! И где же вы его, реб Гедалье, видели? Никак в Ясной Поляне?

– Ну нет.

– А где ж тогда?

– Да тут рядом. У Элика на этажерке, – придя в  восторг от собственной остроты, закатывается смехом старый. – Ну что, купил, а? Демагог ты и есть.

В гостиную входят Гавриэл и Инна. Он в черном костюме и в белой нейлоновой рубашке с «артистической» бабочкой вместо галстука, надетой по настоянию дочери. «Ну ты у нас, папа, прямо как премьер-министр!» – оглядев ладную фигуру Гавриэла, оценила его наряд Инна и чмокнула отца в щечку. Сама она кажется сейчас выше ростом по причине высоких каблуков и живописной прически.

Брат Жанны, Наум Лапидус, пока не все заняли места за столом, тенью ходит за Инной по всем комнатам. Наума –  высокого брюнета лет тридцати по внешности можно легко принять за кавказца. В поселке все знают (а здесь всегда знают все!), что Лапидус-младший еще со школьной скамьи влюблен в Инну. После школы она уехала в Новосибирск, где поступила в консерваторию, а он, Наум, – в Москву, в ВТУ имени Бумана. Инна так и осталась в «своем» Новосибирске, а Наум возвратился в родные пенаты и работает главным технологом  на трансформаторном заводе.

Узнав из газеты о концертах новосибирцев в Хабаровске, Наум в субботу вечером отправился туда, чтобы повидаться с Инной. Он не знал, что она собирается заехать к отцу, и не без труда пробился в артистическую, где певица, веселая и возбужденная после только что закончившегося концерта, отдыхала в кресле перед большим зеркалом. Обрадованная нежданной встречей, Инна попросила Наума подождать, пока она переоденется в соседней комнате.

Они вышли из Дома офицеров и направились по улице Карла Маркса к гостинице «Дальний Восток», где остановились сибирские артисты. Идя рядом с Инной, слушая ее голос, Наум остро ощутил, что годы так и не смогли вытравить из его сердца ту – неразделенную – любовь к однокласснице.

Они вошли в заполненный людьми, шумный в этот час ресторан, с трудом нашли свободный столик.

– Ты что же, так и не женился, Наум? – спросила Инна.

– Как видишь, – невпопад ответил он.

О ее жизни сам он имел представление весьма смутное: кто-то говорил, что его старая любовь якобы замужем за научным сотрудником из Академгородка. Ходил  в поселке слух, что первым мужем Инны был певец из ее театра. Когда-то близко знакомые, они долго говорили в тот вечер, так что Наум едва не опоздал к ночному поезду.

Сейчас он видел Инну среди родных и словно бы узнавал ее заново: милая, спокойная, олицетворение самой женственности, она нисколько не походила на ту гордую и величественную особу, что стояла на сцене, у рояля, в окружном ДОСА.

…Несколько стесненные присутствием именитого профессора, гости Йошпе поначалу чувствовали себя несколько скованно. Необычно робким выглядел сейчас Собибенко: испытывающий глубокое уважение к «такому человеку», он только слушал, о чем говорят другие, и лишь молча улыбался. Вскоре, однако, бывший пациент хабаровского доктора убедился в том, что тот не очень-то и выделяется из «поселковых» и разговаривает на простом и вполне понятном языке о вещах обыденных. «Гавриэлов» профессор, оказывается, как и сам он, Николай Собибенко, хорошо помнит тех, кто создавал и обживал поселок Новый, и сейчас оба они – этот доктор и Гавриэл –  вспоминали давно забытые комические истории из того времени, когда прибывающие на станцию Тихонькую, а позднее – в рабочий поселок Биробиджан, без особой охоты строили собственные дома в нынешней, страшно заболоченной тогда центральной части города, а «разбегались» по относительно сухим «островам» поодаль от железнодорожной станции. Так и возникли Новый и «Лукаши», Кирпичики и Августовский, Тукалевский и Партизанский… Некоторых гостей удивляла осведомленность хабаровчанина в истории города, поселка и всего, что касается семьи Йошпе. Случается, что даже родственники знают друг о друге меньше, чем знают один и другой, сегодняшний гость в доме Гавриэла и хозяин этого дома.

Мало-помалу к разговору двух старых друзей о делах лет минувших присоединяются все присутствующие. Кто-то с дальнего конца стола обращается к Жанне (она сидит рядом с Эликом с красной розой в пышных волосах):

– А что скажет о нашем юбилее товарищ старший лейтенант Лапидус?

Жанна, да, знает все или почти все, что касается истории областного центра, включая сюда историю нескольких поколений переселенцев. Ей известно, кто какой оканчивал вуз, чьи портреты украшают городскую доску Почета, кто из биробиджанцев стал кандидатом или даже уже доктором наук, каких писателей и деятелей искусства город подарил миру.

– Ну просто живая биробиджанская энциклопедия! – слышится восхищенный возглас.

Тут не упускает подходящего момента дать знать о себе Шпарага. Играя круглыми смеющимися глазами, он говорит:

– Жанночка, а не вспомнишь ли ты про бабушкин талес?

Да, курьезный тот случай пришелся на то время, когда она, Жанна, выпускница «Вышки», только что приехала из Москвы. В горкоме комсомола ее тут же «прикрепили» тогда к поселковой агитплощадке, и девушка, с увлечением принявшись за дело, задумала создать здесь же уголок атеиста. Она знала, что несколько евреев поселка посещают синагогу, живут в Новом также кержаки-старообрядцы, есть  здесь и сектанты. С этими людьми и надо было поработать. И хотя в ее милицейской школе читали лекции по научному атеизму, у Жанны, честно сказать, были не очень-то  глубокие знания в этой области. Чем тогда и воспользовался Исай Шпарага, выдававший себя за человека религиозного. Как-то Жанна и встретила Шпарагу, неторопливо прогуливавшегося по улице со своей неизменной тросточкой. Надо сказать, что незадолго до этого Жанна, подыскивая экспонаты для вышеупомянутого уголка, на чердаке у одной старушки случайно обнаружила книгу, напечатанную еврейскими буквами, с  рассыпающимися в руках пожелтевшими листками. О предназначении своей находки Жанне догадаться было нетрудно, но что собой представляла книга и как она называлась, девушка знать, понятно, не могла. Вот она и попросила при встрече со Шпарагой, в общих чертах описав ему старинную богослужебную книгу, объяснить, что она собой представляет.

– Да как мне не знать, что ты там раскопала? Талес это. Запомни: «та-лес», – с готовностью ответил Жанне «товарищ Шпарага», глядя куда-то поверх ее головы.

Приняв слова Исая за чистую монету, в тот же день, стоя у плетня в своем дворе, она сообщила о своей находке соседям – Гавриэлу и Гдалье:

– Просто музейная редкость этот старый талес бабушки Мэры. Правда, там странички рассыпались.

Гдалье в откинутой с лица марлевой сетке, похожий на  араба в чалме, как раз собиравшийся проведать своих пчел, выразительно крякнув, переспросил:

– Странички, говоришь, рассыпались? Гавриэл, ты слышал такое? Талес да еще со страничками. Это надо ж так!.. Да был бы, Жанна, у той бабушки талес, она бы, как вот я, дедушкой была! – рассмеялся старик.

Но сейчас-то Шпарага вынужден признать, что Жанна, перечитав уже не один десяток книг о религиях, может, по его же словам, быть сразу и раввином, и попом.

Исай Меерович Шпарага к числу наиболее уважаемых людей поселка, правду сказать, не относится. Приехал он в Биробиджан уже после войны из Узбекистана, куда попал по эвакуации. Говорит всем, что имеет высшее образование, и при этом кому-то сообщает, что у него такая-то специальность, а кому-то представляется специалистом вовсе в другой области. Только при всем при этом по приезде в город он пошел работать в госбанк обыкновенным инкассатором. С Гдалье он не в ладах с первой же с ним встречи (было это на похоронах одного старого еврея). Так вот Шпарага, тогда стремившийся заслужить у посетителей синагоги репутацию человека, искушенного в Святом писании, вызвался прочитать заупокойную молитву. Он начал ее петь, но тут же выяснилось, что наизусть он ее текста не помнит. Наскоро закруглившись с пением, Шпарага перешел на обиходный идиш, пожелав на нем отошедшему в мир иной вечного покоя в светлом раю. Гдалье тогда упрекнул Исая:

– Вам, уважаемый, стоило бы соизмерять свои «хочу» и «могу», а то ведь…

– Что вы этим хотите сказать? – прервал старика Шпарага.

– А то, что слышал я этот ваш «упокой».

Тот насупился:

– Ну слышали… И что? Что это доказывает, я хочу спросить.

– А то, что, с позволения сказать, ваша «молитва»…

– Да что вы за нее цепляетесь? Кто вы такой? Атеист ведь? Так что нет у вас никакого права вмешиваться в наши религиозные дела. У нас, гражданин Йошпе, свобода совести!

– Да, но так все исказить и переврать…

Шпарага возмутился:

– Исказить? Граждане, будьте свидетелями: он здесь оскорбил чувства верующего. А за это можно ответить! В Уголовном кодексе специальная статья есть…

Однако позднее, когда Шпарага купил домик по соседству с усадьбой Йошпе, он стал частенько заглядывать к Гдалье.

– Реб Гдалье, – как бы между прочим вставлял он в разговор со стариком. – Лет вам, не сглазить бы, уже таки порядочно. Вот и ходили бы к нам в субботу помолиться. А то у нас, бывает, до миньяна людей не набирается – старики! Тот не пришел, этот прихворнул… А у меня, реб Гдалье, есть пластиночка – там кантор Сирота поет: чудо, какое исполнение!

(Окончание следует.)


Григорий Рабинков

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *