В новом городе

(Окончание. Начало в 45.)

В НОВОМ ГОРОДЕ

Так вот я и поставлю проигрыватель…

– Ай-я-яй, Исайка, – с сокрушенным вздохом отвечает на уговоры Гдалье, оглаживая ладонью бритый подбородок. – Какой из меня, по чести сказать, ходок в синагогу! Я по субботам работаю.

– Ну, это не так-то уж страшно.

– А еще, Исай, трефное я ем.

– Это ничего.

– А то, что не верю я в Бога, это тоже ничего? – с насмешкой вопрошает дед.

– Это вам просто кажется так, реб Гдалье, – мягко и  вкрадчиво продолжает Шпарага. – Конечно же, в нас нет уже той веры, что у наших дедов была. Но вы же знаете, реб Гдалье, что мудрецы говорят? А говорят они, что все течет, все меняется. Само собой, и религия входит в это «всё». Так что и в Бога люди стали по-другому верить.

Сам Шпарага не пропускал ни одной лекции на агитплощадке, где своими, зачастую нелепыми, вопросами пытался посадить лектора в галошу. Выступал же он не просто от себя, а по его собственному выражению, «от имени группы пожилых людей».

– Уважаемый товарищ лектор, тут у нас, у стариков, возник вопрос такого рода. Вот вы тут только что говорили, что…

Кто-то в поселке обозвал Шпарагу демагогом – словечком, которое закрепилось за Исаем как прозвище.

Недавно Шпарага ушел на пенсию и тут же нежданно-негаданно объявил на весь поселок, что порывает с религией раз и навсегда, что к такому решению он пришел после долгих раздумий и основательного изучения авторитетных источников. Да, он осознал, что религия – это таки действительно реакционная идеология и опиум для народа, как писал на этот счет Фридрих Энгельс.

Шпарага одет всегда, что называется, с иголочки, на его добродушном лице под белой щетинкой щек играет румянец. Неизменно общительный, он любит подолгу разгуливать по поселку и рассказывать свежие (по его убеждению) анекдоты.

Сейчас, за столом у Гавриэла, он пытается быть в центре внимания.

– Давненько мы не виделись с вами, Роман Иванович, – громко, через весь стол, обращается Шпарага к профессору.

Лавров близоруко всматривается в лицо Исая: скорее всего, он знаком с ним просто как с бывшим пациентом, не более того.

– Ну так и хорошо, – негромко, как бы про себя     произносит профессор. – Очень хорошо, что давно не виделись. Чем реже с нашим братом имеешь дело, тем оно и лучше.

Шпарага пропускает эту реплику мимо ушей. Ему так хочется здесь, на людях, завести с Лавровым разговор «ученый», чтобы блеснуть своей «образованностью».

– А далеко ли, Роман Иванович, вы и ваши уважаемые коллеги продвинулись в области трансплантации сердца? Я тут слышал, что…

Он «слышал»… Окружающим вовсе не хочется слушать разглагольствования Шпараги, и они углубляются в воспоминания о годах давних. Кто-то спорит, кто-то пытается разобраться, чей эшелон прибыл на Тихонькую раньше других, кого можно считать «Колумбом», открывшим то место, на котором ныне располагается поселок, и кто дал ему русское название «Новый», сразу переведенное на идиш словом «Найштот» («Новый город»). Сейчас это слово, написанное когда-то на самодельной вывеске из двух досок, установленной у въезда в поселок, изрядно потерлось и вид вывески никак не ассоциируется с новизной. Скорее, совсем наоборот.

Столы уставлены тремя рядами тарелок и мисочек: в них рубленая печенка, зельц, кетовая икра, яйца, жареный язык, редис… Меж тем женщины-соседки подносят все новые блюда и расставляют по столам разнокалиберные бутылки. Такие же бутылки можно видеть сейчас и на кухонном столе: жители «Нового города» никогда не приходят в гости с пустыми руками. В большой гостиной шумно, звучат шутки, смех.

– Нет-нет! – трясет головой один из поселковых старожилов, – лично мне об этом даже подумать тошно. Ну хорошо, ну дали мне тут квартиру с удобствами. И что мне те удобства? А где мой двор? Где сарайчик, в котором я свою чушку и кролей буду держать?

– Да уж! – смеется Наум Лапидус. – Проблемка действительно не из простых.

Элик, сидящий рядом, легко пожимает под скатертью руку Жанны и тоже вступает в разговор:

– Ну что вы тут расхныкались! Город породниться с вами хочет. Можно сказать, засватать эту вашу деревеньку желает, а вы… Возле старых, но вполне приличных домов мы здесь построим новые, а халупы, которые только вид улицы портят, конечно, уберем. Или прикажете ждать, пока они сами развалятся?

И он перечисляет все, что намечено в поселке построить за пятилетку по генплану.

– О, вот это дело! – радостно переглядываются старые «новгородцы», которых в поселке к «экстремистам» начали относить. Они уже слегка захмелели и чувствуют себя свободнее: – Вот теперь, Гавриэл, здесь у нас и правда новый город будет!

– За наш «Найштот», за наш новый город! – восклицает кто-то, и засим все выпивают за «именины» поселка.

Шпарага, опрокинув рюмку, пытается негромко пропеть  что-то из репертуара хазанов:

Ай, деревья расцветают,

Ай, как годы пролетают.

Время их уносит,

словно дым…

Кто-то из близко сидящих к Исаю старожилов возмущается:

– Что значит «как дым»? Впустую, выходит? По твоей этой песенке получается, что ничего не сделано. Так что ли?

Другие поддерживают приятеля:

– И таки да! Не совсем, как дым.

А старый Гдалье верно переоценил сегодня свои силы. К тому же к нему подсаживался Шпарага и услужливо подсунул ему стопочку «ерша». На старика это тут же подействовало. Он обвел посоловевшими глазами гостей: почему не поют,  почему он не слышит голоса Инны? Ну а что касается его, так он, если будет позволено, может запеть первым… И не ожидая испрошенного позволения, Гдалье хриплым, непослушным исполнителю голосом вперемешку «пропел»  несколько куплетов старых песен: «Соловей, соловей-пташечка…», «Боже великий, возносим Тебе хвалу…», «Шлойме Горгл умер. Что же делать Хаве?..»

Элик пытался утихомирить деда, но тот разошелся не на шутку и объявил, что хочет танцевать фрэйлэхс. Встав посреди комнаты, Гдалье подвернул полы длинного старомодного пиджака, деловито закатал рукава, но, почувствовав предательскую слабость в ногах, опустился на диван и задремал. И тут же тишину в гостиной нарушили голоса женщин: «У нас же здесь Инна! Инночка, спой нам что-нибудь»; «Инна, пожалуйста, ”Румчи-друмчи”!».

Да, песню эту Инна помнила с детства. Не заставив себя упрашивать, она села у старого рояля, на котором не играл никто с тех пор, как она покинула родительский дом, взяла несколько аккордов, и вслед за этим дом наполнился звуками ее сильного красивого голоса. «Разменяй же мне двадцать пять рублей» – пела она. Всем собравшимся в доме Йошпе  песня эта была хорошо знакома – ее нередко передавали по местному радио. Но как трогательно и нежно, с какой теплотой и грустью звучали в эти минуты слова старой песни в устах певицы!

«Румчи-друмчи»… Гавриэл смотрел на дочь, и в его восторженном взгляде, казалось, отражался свет какого-то иного, нездешнего мира. «А завтра она улетает, – теснилась в сознании отца тревожная мысль. – И снова разлука на годы…» Гавриэл чувствовал, что на этот раз для него будет особенно тяжело провожать Инну. Да, если время чем-то и вправду похоже на дым, то с возрастом дым этот все ощутимее начинает пощипывать глаза.

Когда Инна закончила петь, Лавров, тихонько выйдя из-за стола, вышел в соседнюю комнату. В этом доме ему  знаком буквально каждый уголок. Роман достал со стеллажа, заставленного книгами, тоже давно знакомый ему пухлый фотоальбом в красной плюшевой обложке и примостился с ним возле журнального столика.

На страницах альбома – опять же знакомые ему виды и сценки. Вот он и Гавриэл на пограничной заставе. Оба чубатые,  улыбающиеся и молодые-молодые! Вот уже «гражданский» Гавриэл стоит на лесах строящегося деревянного дома в телогрейке и с топором в руке. А вот школьница Инна – две косички торчат из-под белой вязаной шапочки, за плечами – коньки-снегурочки. Другой снимок – Инна, уже взрослая, у рояля. А здесь фотограф запечатлел ее в длинном платье и с веером в руке – Инна в роли Кармен. А вот и он сам, студент Ромка Лавров, рядом с Хаюсей… Какое милое девичье лицо смотрит сейчас на него с пожелтевшего снимка! И он, рослый, широкоплечий, в сапогах и в еще не доношенной гимнастерке со следами споротых петлиц… Это они сфотографировались перед самым отъездом Хаюси на ее родину, на Украину.

Так он сидит с альбомом на коленях и, хмуря густые, тронутые сединой брови, пытается мысленно перенестись в те далекие годы. Роман снова всмотрелся в лицо Хаюси. Обыкновенное лицо. Нет и нет! Необыкновенное! Удивительно прекрасное лицо! И оно волнует его до сих пор, А разве ж он может когда-нибудь забыть-запамятовать  выражение ее больших глаз, с такой печалью смотревших на мир?.. Давно, перед уходом на фронт, он оставил у жены Гавриэла несколько ценных книг по медицине и вот эту фотокарточку.

Лавров обернулся по сторонам. Нет, в комнате только один он. Бережно отделив фото от альбомной страницы, Роман так же бережно положил снимок в нагрудный карман и смахнул со лба пот, будто только что закончил тяжелую работу. Чтобы немного освежиться, он вышел через веранду во двор. Теплый ночной ветерок чуть слышно перебирает листву высоких тополей возле крыльца. Сверкнули и погасли во тьме искорки двух светлячков. Над крышами поселка в этот час поднималась большая желтая луна. Из-за деревьев Лавров увидел Жанну и Элика, спускавшихся по ступенькам во двор.

И снова Роман вернулся мыслями к людям, которые сегодня здесь, в этом доме, как большой праздник отмечают день рождения своего островка-поселка. Они построили его собственными руками на дальневосточной земле – на земле, которая стала для них родным домом. И еще Лавров подумал о судьбе трех поколений этой близкой ему семьи, волею обстоятельств ставшей частицей его собственной жизни.

– Роман! – слышит он голос Гавриэла. – Где ты, Роман?

Перевод: Валерий Фоменко


Григорий Рабинков

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *