Вениамин Каверин (1902 – 1989)

Вениамин  Каверин  (1902 – 1989)

Фото stmegi.com

Настоящая фамилия – Зильбер. Родился шестым ребенком в семье военного музыканта в Пскове. В 1919 году уехал в Москву, окончил там среднюю школу и поступил в университет на историко-филологический факультет.

Пробовал в это время свои силы как поэт. В 1920-м – переехал в Петроград. Учился на филологическом отделении университета и параллельно на арабском отделении Института живых восточных языков. Став одним из победителей конкурса Дома литераторов на лучший рассказ, Каверин увлекся прозой и вскоре вступил в организовавшуюся в это время литературную группу «Серапионовы братья». В 21 год он уже выпустил сборник рассказов «Мастера и подмастерья» (1923 г.), затем – романы «Скандалист» (1928 г.), «Исполнение желаний» (1935-1936 гг.). Наибольший читательский успех вызвало произведение писателя «Два капитана» (1939-1944 гг.), за некоторое он получил Сталинскую премию (1942 г.). Книга выдержала десятки изданий, две экранизации, на сюжет романа поставлен мюзикл «Норд-Ост» (2002 г.).

В годы Великой Отечественной войны Каверин был фронтовым корреспондентом на Северном флоте. Многие эпизоды военной жизни позже легли в основу его рассказов.

В литературе он занимал независимую позицию, его высказывания в защиту свободы творчества, о необходимости уважения к писательскому труду вызывали недовольство у властей. Книгу мемуаров «Эпилог» (1970-е гг.) Вениамин Каверин писал, не надеясь на ее публикацию. Сам не раз мужественно защищавший коллег, попавших в опалу, он дает предельно откровенную оценку строю и прогнувшимся под него литераторам. Как замечал автор, это «не просто воспоминания – это глубоко личная книга о теневой стороне нашей литературы», «о деформации таланта», о компромиссе с властью и стремлении этому компромиссу противостоять.

Это был прочно устоявшийся страх, как бы гордившийся своей стабильностью, сжимавший в своей огромной лапе любую новую мысль, любую, даже робкую, попытку что-либо изменить. Это был страх, останавливающий руку писателя, кисть художника, открытие изобретателя, предложение экономиста.

 

Для государства такие люди, как Блок, да и хотя бы Лев Толстой, – всегда нежелательны, и в этом смысле в России ничего никогда перемениться не может…

 

Ни у кого не было и тени досады – потеряно время, обеспокоены близкие. Более того, все были как бы вовлечены в некую «общественную совокупность». Правда, у этой «совокупности» было только одно право: молчать. Но молчание было выразительное. Молчание было предсказывающее. От этого молчания начали отсчитываться не дни или месяцы, а десятилетия.

 

Пора уже было привыкнуть к бесполезности сопротивления. Чужая воля владеет тобой, и ты не смеешь негодовать, возмущаться, прекословить. И хотя невозможно было представить себе, что это чувство будет сопровождать меня всю жизнь, – оно уже в чем-то болезненно изменяло меня.

 

Приказано, чтобы искусство считало себя свободным, несвобода вошла в плоть и кровь, стала воздухом, которым мы дышим, и если она вдруг исчезла бы, все были бы поражены, как если б увидели человека без тени.

 

Не нужны литературе ни угнетение, ни страх, ни «зазор в два шага». У литературы всегда был и будет только один путь – правда.

 

Арест в 1937 году – это было нечто совершенно другое, чем арест в 1930-м. Были разрешены и поощрялись пытки.

 

Силачи, как Герцен и Бунин, увозят родину с собой. В изгнании создаются величайшие творения. Самый перелом сознания, вызванный необходимостью разлуки с родиной, служил подчас опорой нового и стремительного взлета.

 

Полузнание или даже четвертьзнание самого себя – одно из самых неодолимых последствий пережитого.

 

В 1937 году, когда был процесс по делу Якира, Тухачевского и других, среди писателей собирались подписи, одобрявшие смертный приговор. Пастернак отказался.

– Видите ли, если я это сделаю, мне придется подписать, когда и вас будут расстреливать, – будто бы сказал он своему посетителю.

 

Могла ли наша литература стать другой, если бы на нее не давил могучий пресс государства? Без сомнения. Сперва мы потеряли замолчавших, потом расстрелянных, потом замолчанных. Изуродованные – таких большинство – сказали вдвое меньше, чем они могли сказать, и, главное, сказали иначе.

 

Казенный патриотизм вталкивается в сознание и с каждым годом все отчетливее воплощается в неподвижный идеологический фетиш, который нельзя обойти, без которого в ежедневной, обыденной жизни нельзя обойтись…

 

Множество новых имен мелькает на страницах журналов, но количество обратно пропорционально качеству, и лишь отдельные произведения возвышаются над стремниной беспомощной макулатуры.

 

Есть – и таких большинство – работающие «в стол», и голова кружится, как подумаешь, какой стала бы наша литература, если бы ей не мешали. Не «день открытых убийств», а «день смысла, сердца и совести» воссиял бы, приведя в движение могучие потаенные силы.

 

Никакие трудности нас не пугают. Пусть же с нами будет постоянным спутником Пушкин, не тот, что стоит в бронзе памятника, не тот – академический, в тоге примечаний и комментариев, а веселый, добрый и мудрый, из своего далекого времени сказавший слово привета людям сегодняшнего дня:

«Здравствуй, племя

Младое, незнакомое…».

 

Нет более верного способа усугубить в сотню раз интерес к прошлому, чем попытаться скрыть это прошлое или исказить его, что делается, в общем, весьма бездарно.

 

Художник – как ребенок, он разбирает машину, чтобы посмотреть, что внутри. Но истинное искусство начинается со сборки.

 

Писателя, как и всякого советского гражданина, можно и должно судить уголовным судом за любой проступок – только не за его книги. Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря.

 

Дело писателей – не преследовать, а вступаться…

 

От ненависти задыхаются, зависть сушит души, национализм, как топор, падает на искусство, а писатель, который гонится за дешевой славой, купленной высоким административным положением, в конце концов роняет перо.

Я не обманываюсь. Я понимаю, что эти соображения относятся скорее к будущему, чем к настоящему.

Цитаты из книги Вениамина Каверина «Эпилог»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *